— Один лишь сенатор из шестисот встал и сказал, что единственную дочь Августа лишениями довели до смерти от медленного истощения, в изгнании, ославленную, презираемую всеми. Остальные пятьсот девяносто девять промолчали.
Произнеся эти слова, трибун увидел маленького сына Германика, но не приглушил голоса.
— Императорских почестей, — повторил он намеренно, чтобы было понятнее.
Кузнец поворачивал над огнём клинок, аккуратно постукивал по нему молотком, погружал в холодную воду, снова нагревал — и не произносил ни слова.
— Однако и здесь все молчат, потому что и здесь повинуются Тиберию.
Сквозь удары молота пробился голос ребёнка:
— В чём повинуются?
— Иди сюда, — решительно подозвал его Силий. — Пора тебе узнать, — сказал он, словно малыш, не зная чего-то, подвергался несправедливости.
Мальчик затаил дыхание в ожидании, и даже оружейник замедлил свои движения. Силий сказал:
— Знаешь, кто была эта Юлия, умершая таким образом? Мать твоей матери.
Мальчик замер. Никогда при нём не говорили о старших родственниках, и у него сложилось впечатление, что все они умерли неизвестно когда. Трибун разрушил это предположение, чтобы история стала понятнее, и заключил, твёрдо и чётко выговаривая слова:
— И знаешь, почему она заслуживала императорских почестей? Потому что была единственной дочерью божественного Августа. А вместо этого её на столько лет отправили в ссылку. И в конце концов Тиберий уморил её.
Мальчик быстро соображал. Он со страхом снова услышал голос матери: «Семнадцать лет...» Встревоженный до дрожи в коленях, он бросился на скамью рядом с трибуном и прошептал:
— Я видел, как моя мать плакала... Только никому не говори, — попросил он, схватив Силия за руку.
Трибун Силий сердито покачал головой.
— У твоей матери Агриппины немало причин плакать. Ты знаешь, что у неё были три брата?
Малыш вскочил на ноги.
— Это неправда, мне никогда об этом не говорили, у неё нет... Но ты сказал «были»? Как это — «были»?
Тут вмешался молчавший до сих пор оружейник, перестав поворачивать клинок над огнём:
— Трое братьев твоей матери были единственными наследниками Августа, надеждой империи. Они, а не Тиберий.
Кузнецы и прочие рабочие в глубине кузницы, услышав это, насторожились.
Малыш всхлипнул.
— Не смейтесь надо мной...
Он ощутил за всем этим какую-то угрозу, да и действительно прошло слишком мало времени, чтобы переварить эту историю, к тому же поведанную столь суровым образом. По здравом соображении отец просил хранить о ней молчание, поэтому Силий, опомнившись, отвёл мальчика вглубь кузницы и, чтобы отвлечь, показал ему изящный кинжал — короткую сику для неожиданного нападения из засады.
— Смотри, держать надо вот так...
Он протянул мальчику кинжал, предложил сжать рукоять, и тот осознанно вцепился в оружие, неожиданно почувствовав безопасность. Трибун разжал его пальцы, взял кинжал и, подозвав солдата, изобразил нападение.
— А потом двигайся так, ему за спину, видишь? Быстро положи левую руку на рот и держи, а правой вонзи клинок вот сюда, в шею, где бьётся вена.
Солдат, притворившись раненным, повалился на пол, смешно брыкаясь, и малыш рассмеялся, забыв про слёзы. Потом солдат прикинулся мёртвым, и трибун объяснил:
— Если хочешь убедиться, что враг действительно умер, приложи палец сюда, — и заставил мальчика нажать на яремную вену упавшего. — Чувствуешь, как бьётся? Когда перестанет — значит, жизнь ушла. А теперь я покажу тебе другой верный удар, и опять со спины.
Солдат встал.
— Обхвати его сзади левой рукой, и он, чтобы освободиться, разведёт руки, а ты — только быстро! — воткни клинок поглубже под мышку, вот так.
Мальчишка зачарованно смотрел. Трибун Гай Силий снова посерьёзнел и резко проговорил:
— Ты видел, как пользуются сикой. Этого вполне достаточно, чтобы понять, как смерть троих братьев твоей матери принесла власть Тиберию.
Ребёнок смотрел на него не отрываясь. Его слёзы совсем высохли, и вместе с этим закончилось его детство. Трибун предостерёг его:
— Об этом тоже не рассказывай.
Мальчик промолчал. Ему подумалось, что больше не нужно никого спрашивать, почему плакала его мать.
На следующий день оружейный мастер объявил, что изготовил мальчугану по руке маленький гладий — короткий и широкий меч, который при рукопашной схватке разит и остриём, и лезвием, — и научил его ударам, обманным манёврам и защите.
