— Макрон прибыл с благодарностью! — сказал Калигула присутствующим. — Он скоро уезжает, чтобы принять вверенную ему должность наместника Египта! На тебя возложена ответственная миссия, мой Невий Серторий! — его зеленые глаза пристально смотрели на Макрона. — Ты едешь кормить мой Рим, заботиться о его процветании, снабжая первосортным зерном квиритов, арены — новыми могучими гладиаторами из диких африканских племен, знать — послушными рабами и, наконец, мои роскошные дворцы — мрамором для постройки. Ты видишь, друг, сколько планов рождается в моей голове, и ты поможешь мне их воплотить.
Макрон опять попытался сказать что-либо цезарю, но, точно сговорившись, все принялись поздравлять его с назначением в Египет. И когда, наконец, Макрон освободился от дружеских объятий четы Вителлиев, Калигулы и след простыл. Его ложе занимала Друзилла, обнимавшая красивую Мессалину, причем рука молодой женщины недвусмысленно поглаживала грудь девушки. Обе они вызывающе смотрели на Макрона и смеялись.
Префект претория вышел из триклиния и прошел в покои императора. Ему необходимо было поговорить с Калигулой с глазу на глаз. Любой ценой.
Однако, к его удивлению, Калигула встретил его приветливо, запретил падать ниц, и дружески обняв. Макрон чуть не прослезился.
— Ох, как надоели мне эти прилипалы! — принялся жаловаться Гай. — Покоя от них нет, я уже забыл, когда оставался наедине сам с собой. Едва опускается полог, как с Олимпа ко мне спускается поболтать то сам Юпитер, то Марс, то, — он захихикал, — прекрасная Венера. Она влюблена в меня до безумия и грозится отравить мою Друзиллу из ревности. Но я пожаловался Юпитеру, и он усмирил свою дочку. Она теперь будет навещать меня в свой день и в день Селены[1].
Макрон выслушал эту речь, отвесив челюсть. В голове его билась мысль о том, что Калигула сумасшедший, и неужели никто этого не замечает? В душу к нему вдруг закралось подозрение: а не проверка ли это?
— Мой цезарь, — осипшим голосом начал префект претория, — я приехал поблагодарить тебя за новую должность. Но скажи мне, не охладел ли ты ко мне в своей дружбе? Не отсылаешь ли с глаз долой?
Калигула ухмыльнулся:
— Нет, конечно, ну что за глупости ты говоришь? Это назначение — знак наивысшего доверия к тебе римского бога. Я вот только еще не подобрал тебе достойную замену на посту префекта претория. А сейчас нам пора проститься, Невий Серторий, новый наместник Египта, мне надо поговорить со своей женой.
— Же…женой? — запнулся Макрон.
— О да, мой друг! Ты, кстати, пока здесь, можешь сказать ей тоже несколько слов перед расставанием с Римом.
Калигула отошел в сторону и откинул узкий занавес, прикрывавший стенную нишу. Макрон не смог сдержать стон. На него смотрела темноликая Юния. Префект претория резко повернулся и выбежал вон, остановившись лишь на выходе перевести дух. Сердце колотилось так бешено, что грозило вырваться наружу, пробив ребра и кирасу.
«Нам не измерить глубину его горя», — подумалось ему, и он продолжил свой бег.
Ирод Агриппа уже который час сидел в раздумье. Вокруг роскошного ложа с тяжелым расшитым балдахином под легкую мелодию кружились танцовщицы. Но Ирод не замечал ни сладострастных движений, ни пышных форм девушек.
Пришедшая вместе с караваном нежданная забота ввергла его в невеселые думы. Погонщики сообщили страже, что подобрали в пути юношу, умиравшего от жажды посреди дороги, который, едва придя в себя, объявил, что к тетрарху у него важное дело. Если бы не сослался юноша на столь дорогое Ироду имя, он бы и слушать не стал неизвестного юнца. Но имя Павла Фабия Персика распахнуло перед путником массивные ворота дворца.
Вошла Киприда. Увидев, что муж ее чем-то озабочен, она присела к нему на ложе, взмахом руки прогнала прочь девушек и ласково коснулась нахмуренного чела Ирода.
— Что тревожит тебя, повелитель моего сердца?
— Наш нежданный гость рассказал мне невероятные вещи. Я и помыслить не мог, что мой друг Фабий столько лет хранил страшную и опасную тайну, — ответил Агриппа.
— А почему с этой тайной он прежде всего пришел к тебе? Ведь близкими друзьями Фабия, кроме тебя, были Клавдий, Макрон и наш император, которому Персик завещал все, как родному сыну.
— Не пытай меня, Киприда! Если б ты только знала.
— Доверься мне! Я — самый близкий человек. Если ты разделишь со мной свои тревоги, тебе станет легче, и мы вместе сможем что-нибудь придумать.
Агриппа пристально взглянул на нее и холодно ответил:
— Ты не знаешь, о чем просишь меня, Киприда! Вели рабам собираться к отъезду. Я еду в Рим.
Киприда покорно и радостно кивнула.
— О, да! Наши дочери будут счастливы туда возвратиться!
