Щека горела от удара, Ливилла хотела окликнуть кого-нибудь из рабов, чтобы они принесли что-нибудь холодное, но постеснялась. Опять пойдут кривотолки. Многие же видели, как она с Лепидом выходила в сад.
Впервые мужчина поднял на нее руку и грязно оскорбил. Раньше ругательства в ее адрес могли отпустить сестры, но Юния Клавдилла заставила всех ее уважать, одарив своей дружбой и доверием. Ливилла не могла понять, почему она позволила Эмилию так с собой обращаться?
Марк Виниций всегда был с ней обходителен, окружал ее заботой и вниманием, даже голоса никогда не повысил. Ей вспомнились недавние слова Астурика о том, что она прелестна, и говорил он это так нежно. Так почему же Эмилий Лепид так груб с ней и бесцеремонен? Да, он приводит ее в трепет и неистовство, она жаждет близости с ним, но должна ли она подвергаться унижению за свою слабость?
А как неприступно держала себя Клавдилла! Мужчины падали ниц к ее ногам, она сводила их с ума, манипулировала, толкала на безумства, кружила им головы. И уж вряд ли позволила бы кому-либо из них поднять на себя руку! Ни у кого даже и мысли б не возникло попробовать приручить ее подобным образом. Это Агриппина — любительница подобных эскапад, ее драки с Агенобарбом смаковал весь Рим, а они оба от этого получали извращенное удовольствие. Эмилий Лепид, хотя ему и далеко до дикого Домиция, тоже укрощает ее порой побоями и заставляет унижаться при людях, чего только стоит подсмотренная сцена на пиру.
Ливилла уже давно догадалась, что для Эмилия она просто прихоть, мимолетная цель, он попользовался ею и решил, что она теперь станет его рабой, как Агриппина, но, смотря правде в глаза, он ценил ласки сестры намного больше, их совокупления отличались необузданностью и страстностью, а с Ливиллой он занимался любовью как будто впопыхах, лишь бы сделать ей одолжение.
Обида захлестнула девушку. Она достойна лучшего, чем оскорбления и побои! Первым порывом, сразу подавленным, было устремиться вслед за Виницием в Сиракузы, попробовать начать сначала, но потом перед ее глазами предстало красивое лицо Фабия. А почему бы не попробовать обрести с ним себя, а значит, и новое счастье, новую судьбу? Сердце подсказывало, что с Марком все кончено, их союз изжил себя, ведь она так и не смогла родить ему ребенка, хотя он так долго этого ждал.
Пора разорвать узы гибельной страсти! Ни к чему было слушать сладкие речи сестры и кидаться, очертя голову, в чужой омут. Ливилла тряхнула длинными волосами и поднялась со скамьи. Но потом снова присела, задумавшись. Поспешное признание Фабия в любви вдруг показалось ей неискренним. Не пытается ли и он воспользоваться ею, как Эмилий? Ах, лишь в одном была она сейчас уверена: от Лепида нужно держаться подальше и не позволять ему помыкать собой.
Невий Серторий Макрон, сжав кулаки и сердито сдвинув брови, стоял напротив Клавдия Тиберия и выговаривал ему за бездействие: — Я не виноват, что мой отъезд затянулся, но вы вполне самостоятельные люди и могли бы обойтись без моих подсказок. В конце концов, не я организатор, а Ирод Агриппа. Он притащил сюда этого юнца и все это затеял. Ты, вообще, когда видел его в последний раз?
Клавдий тяжело вздохнул.
— Ирод сейчас больше увлечен ставками на скачках. Весь Рим точно сошел с ума, наш император каждый день устраивает заезды, римляне толкутся у Большого цирка с раннего утра, ожидая его появления и начала бегов. А к вечеру Калигула дает роскошный обед или едет к кому-нибудь из друзей или сенаторов. Жизнь в Риме похожа на затянувшийся праздник.
— Так и что? — резко спросил Макрон.
— Я сам боюсь предпринимать какие-либо шаги, к тому же во дворце меня не слишком-то жалуют. Любой из друзей цезаря может поиздеваться надо мной, даже приглашенные актеры, и те считают своим долгом за мой счет насмешить остальных гостей. Знаешь, что они вытворяли в прошлый раз? Когда я, утомленный изобильной едой и немалым количеством вина, задремал на своем ложе, эти болваны сняли с меня сандалии и приладили их к моих ладоням, а затем резко разбудили. Слышал бы ты громовой хохот, когда я подскочил и принялся ими тереть лицо. Гай Цезарь смеялся громче остальных.
Макрон склонил голову.
— Да уж, представляю, как тебе было обидно.
— Но наш Германик Гемелл меня радует. Он очень смышленый и сообразительный юноша. И цезарь с каждым днем ценит его все больше. Он уже завел достаточно много хороших знакомств, регулярно посещает суды, учится искусству оратора. Он даже немного приболел недавно от переутомления. И наш император приставил ухаживать за ним Ливиллу.
— О! — изумился Макрон. — Неужели?
— Я навещал его и настаивал, чтобы он обольстил ее, дабы заручиться ее поддержкой.
— Весьма дальновидно, — заметил Невий Серторий.
— Дальновидно, но весьма трудно. В семье цезаря произошли некоторые перемены, нравственность и добродетель его сестер весьма пошатнулись. Если раньше только Друзилла, благодаря попустительству Лонгина, была способна на подобные безумства, то теперь по ее стопам пошли Агриппина и Ливилла. К тому же Ливилла стала злоупотреблять неразбавленным вином.
