Калинова яма полностью

— Меня убьет в конце июля немецкой бомбой. Из-за тебя.

Она отпустила его руку и оттолкнула ногой вниз.

Наступила абсолютная темнота.

Сквозь глухую, непроницаемую тишину сначала еле слышно, а потом чуть громче, а потом еще отчетливее раздавался стук вагонных колес.

ВЫПИСКА из протокола допроса подозреваемого в шпионаже

Гельмута Лаубе от 13 августа 1941 года

Вопрос. И все‐таки мне непонятно одно. Станция Калинова Яма. Что с вами произошло тогда?

Ответ. Я не знаю. Я уже говорил вам, что не знаю.

Вопрос. Вы помните, что делали?

Ответ. Да. Во всех подробностях.

Вопрос. Перед допросом вы ознакомились с отчетом о происшествии на станции. Все было именно так?

Ответ. Да.

Вопрос. Почему вы это сделали?

Ответ. Слушайте, я действительно не знаю.

Вопрос. Как вы чувствуете себя сейчас?

Ответ. Плохо.

Вопрос. Что вы чувствуете?

Ответ. Иногда мне кажется, что я до сих пор сплю. Я прекрасно понимаю, что это не сон. Но ощущение…

Вопрос. Могу вас заверить, что это не сон.

Ответ. А справку дадите?

Вопрос. Шутите. Это хорошо. Значит, приходите в себя.

Ответ. Никогда уже не приду.

Вопрос. У вас будет много времени, чтобы прийти в себя.

Ответ. Много времени? Вы же шлепнете меня сегодня или завтра.

Вопрос. Шлепнете? Набрались же слов, погляди‐ка. Гельмут, шлепнут вас сегодня‐завтра или нет — решать не вам. И даже не мне. Если вам интересно мое мнение, то я бы вас расстреливать не стал. Но посмотрим, посмотрим. Итак, вы признаетесь в том, что с сентября 1940 года вели разведывательную деятельность на территории СССР в интересах Германии?

Ответ. Да. С сентября 1940 года я вел разведывательную деятельность на территории СССР в интересах Германии.

Из воспоминаний Гельмута Лаубе

Запись от 1 марта 1967 года, Восточный Берлин

Прекратив общение с отцом, я с головой окунулся в работу.

В Россию. В Россию!

Я думал, что это будет вершиной моей карьеры. Вот тут-то я покажу! Вот тут-то я развернусь!

О задании отправиться в СССР Отто Лампрехт сообщил мне в декабре 1939-го, после долгого периода наводящих вопросов и тонких намеков. Это не стало сюрпризом: я втайне ожидал наконец-то услышать подтверждение тому, о чем уже давно догадывался.

Мне пришлось обновить знание русского языка. За все годы, проведенные в Германии, я, разумеется, многое забыл, да и акцент мой изменился до неузнаваемости. Над этим пришлось хорошо поработать. Особенно весело было заново учить русские ругательства. За одно только это я был готов всей душой полюбить Россию.

Настораживало только одно: руководство не обозначало никаких сроков окончания операции. Слухи о возможной войне с Советами ходили уже давно, но никаких дат, даже приблизительных, никто не называл. Сама подготовка к внедрению длилась более полугода.