— Когда мне было девять лет, мне понравилась одна девочка. Это тоже было в деревне, это было лето, и мы всей компанией каждый день ходили купаться к озеру. Озеро было почти такое же, как здесь. Только без вагона, конечно. А мне очень нравилась эта девочка, и я не знал, как сделать так, чтобы она меня заметила. А потом придумал. И столкнул ее с моста в воду. Она заметила меня, да, — Гельмут рассмеялся. — И потом, через пару дней, подкралась ко мне сзади и сунула за шиворот живого карася. Мы потом долго дружили. Ну, именно дружили. Любить тогда не умели.
Эта история была правдой. Гельмут вспомнил ее во всех красках и улыбнулся самому себе.
— А почему любить не умели? — спросил Захар.
— Дети не умеют любить. Любить учишься намного позже. Или вообще не учишься.
— Почему?
— По-разному бывает, — Гельмут вздохнул.
— Грустно, — буркнул Захар. — Расскажи другую историю.
Дорожная пыль прилипала к мокрым ботинкам, ветер трепал расстегнутый ворот рубахи, вокруг жужжали шмели и трещали стрекозы, с полей пахло свежескошенной травой. Гельмут шел и вспоминал.
— А еще однажды мы с ребятами в деревне решили украсть пчелиный улей у соседской бабки. Вот уж не знаю, зачем. Совсем дураками были. Перелезли ночью через забор, ищем улей, а там, оказалось, собака его сторожит. Начала лаять, мы перепугались, что бабку разбудит, но делать нечего — надо улей забирать, раз уж пришли. А темно, не видно ничего — схватили улей, перепрыгнули обратно через забор и побежали. А собака бежит за нами и лает! Мы в нее камнями кидали, палкой пытались отогнать — все никак. Бежит и бежит. А потом мы поняли, что стащили не улей, а собачью конуру…
Захар расхохотался. Даже самому Гельмуту стало смешно от этих воспоминаний.
— Бабка вам потом всыпала по первое число, наверное?
— Конечно. Но будку пришлось вернуть.
— Расскажи еще что-нибудь! — Захар явно взбодрился, глаза его блестели.
— Что бы еще рассказать такого… — Гельмут почесал в затылке. — Вот еще однажды, когда я уже переехал в Петроград.
— А где это?
— Где Петроград? — удивился Гельмут.
— Ну да. Название чудное.
— Ну, это город такой на севере. Сейчас Ленинградом называется.
— Ленинград. — задумался Захар. — Ладно, давай историю.
— Так вот, когда родители перевезли меня в Петроград, я очень долго не мог привыкнуть к этому городу, ни с кем не общался, не знакомился. И у меня появился единственный друг. Ну, как друг — хороший приятель. Звали его Василием. И однажды мы гуляли по Коломне.
— Ветер странный какой-то, — перебил его вдруг Захар.
— Ветер?
— Да, шумит уж больно, а не чувствуется. Слышишь?
Гельмут прислушался. Действительно, в воздухе что-то неразборчиво шумело, точно ветер, но он не казался таким сильным. Шелестела листва, и вдали будто бы затарахтели трактора на поле.
— Странный шум, — сказал Гельмут.
Они остановились.
Непонятный шум усиливался, он доносился откуда-то сзади.
Они обернулись.
Шум становился громче и ближе, и будто бы еще сильнее шумел ветер, и еще отчаяннее шелестела листва, и тракторов на поле будто бы стало больше, и звук вдруг стал напоминать жужжание тысячи шмелей.
Что-то зачернело на горизонте, прямо над кромкой леса — будто бы туча, а на самом деле и не туча. Она становилась больше, чернее и отчетливее, выползала из-за леса, расползалась на маленькие темные пятна одинаковой формы, и жужжание тысячи шмелей вместе с гудением ветра и шумом тракторов слилось в один рев, и он был все громче и громче.
Самолеты.
Много самолетов. Десятки, сотни. На все небо.
С земли казалось, будто они летят медленно и торжественно.
Когда они заполнили половину неба, Гельмут смог разглядеть темно-серые крылья с черными крестами.
Оба смотрели вверх, запрокинув головы и раскрыв губы в удивлении.
Рев моторов стал совсем оглушающим, пригибалась трава, шевелились волосы на голове.
Первые самолеты пересекли небо, а из-за горизонта выплывали все новые и новые черные пятна, которые затем становились отчетливыми фигурками с крыльями и хвостами, а затем пролетали сияющим брюхом над дорогой.
— Ой, — сказал Захар.
Гельмут молчал.
— Ой, — повторил Захар. — Это…
— Да, — глухо ответил Гельмут.
Со стороны деревни раздался оглушительный грохот. И еще один. И снова.
Захар в ужасе обернулся назад.
Там, где еще несколько минут назад виднелись домики, поднимались клубы черного дыма.
Захар тяжело дышал с открытым ртом, в глазах его застыл ужас.
— Они бросают бомбы! — закричал он в панике. — Это что, война? Это война? Скажи!
Гельмут молчал.
— Побежали в деревню, — он взял Захара за руку и быстро пошел по дороге, ведя его за собой. — Надо найти твоих родственников. Они могут быть живы.
ВЫПИСКА
из протокола допроса подозреваемого в шпионаже Гельмута Лаубе
от 13 августа 1941 года
ВОПРОС. Перед тем, как мы отправим вас спать, хотелось бы прояснить еще один нюанс. Наверное, даже самый важный. Вы же знаете, что такое радиоигра? Конечно, знаете.
ОТВЕТ. Знаю.
ВОПРОС. Передатчик и шифр изъяты и хранятся у нас. Но в скором времени они нам очень сильно понадобятся.
ОТВЕТ. Я понимаю, к чему вы клоните.
