Майор подошел к нему ближе, заложил руки за спину и продолжил говорить.
— Пора бы уже привыкнуть, дорогой мой, что вас здесь не спасет никто. Что у вас здесь нет и никогда не будет друзей. И вы сами так захотели, сами выбрали себе все это. Никто вас силой сюда не тащил.
— Никто, — кивнул Гельмут, выпуская дым. — Что вы хотите сейчас со мной сделать?
Майор тихо рассмеялся.
Он подошел к Гельмуту еще ближе, почти лицом к лицу — было видно, как блестят его глаза за стеклами очков, его морщины на лбу, слегка отросшую щетину. Он стоял и молчал, улыбаясь и переводя взгляд с правого глаза на левый, с левого на правый, зрачки его бегали туда-сюда, а губы все больше расплывались в улыбке, и Гельмуту на какой-то момент показалось, что это вдруг и есть та самая настоящая русская улыбка с еле уловимой искрой безумия.
Майор вдруг резко перестал улыбаться и совсем тихо, чуть слышно ответил:
— Разбудить.
Из статьи Карла Остенмайера «Яма человека»
Zentralblatt fur Psychotherapie und ihre Grenzgebiete, № 6, 1937
Многие мои клиенты, переживая острое эмоциональное состояние, зачастую сравнивают свои ощущения с муками грешников в аду. Многие из них описывают свое переживание как падение в бездну, попадание в глубокую яму, откуда нет выхода. «Я чувствую, будто попал в ад, и не могу выбраться отсюда», — говорил один из пациентов. «Я падаю в бездонную пропасть, я не знаю, что будет со мной, я не могу остановить падение», — говорил другой. Это логичное описание краха существовавших надежд, ощущения законченности жизни, а в случае с адом — еще и намек на некое наказание за грехи.
«Ад пуст, все черти здесь», — восклицал один из персонажей шекспировской «Бури». Когда пациенты используют подобное сравнение, я отвечаю: да, это так. Да, это яма, это ад, бездна, преисподняя. Да, рай и ад существуют в действительности, и люди, пережившие сильнейшие эмоциональные потрясения, подтвердят вам это. Рай и ад внутри нас — это две крайние степени нашего психологического состояния. Ад, яма, болото, бездна, пропасть — можно называть как угодно. Мне же привычнее называть это именно ямой, чтобы не использовать религиозный подтекст.
Что происходит с нами, когда мы попадаем в эту яму? Мы не видим ничего, кроме темноты. Мы не видим простора для действий, нас ограничивают стенки этой ямы, нам нет разницы, куда идти — вперед или назад, и мы в панике пытаемся понять, что делать. Разумеется, из ямы необходимо вылезать, но у нас нет ни лестницы, ни веревки, мы карабкаемся и снова срываемся вниз, снова больно падаем, у нас не остается надежд выбраться. Находясь в яме, мы не видим мира наверху, звуки его искажены, и все, что нам доступно — лишь маленький кусок неба над головой. Так человек, переживающий эмоциональное потрясение, зачастую теряет ориентацию в социуме.
Но вот что занятно: иногда, попав в эмоциональную яму и не выбравшись с первой попытки, человек начинает обвинять себя в том, что он упал. Он вспоминает, как вышел на неверную дорогу, как не заметил ямы, оступился и провалился. Он думает: если бы я не вышел на эту тропинку, все было бы хорошо. Или же думает: если бы я смотрел под ноги, я сейчас не сидел бы в этой яме.
Но правда в том, что не надо думать, как вы попали в яму. Из ямы нужно вылезать.
И еще правда в том, что это не мы в яме, но яма внутри нас. А значит, и у нас есть власть над нею, неосознаваемая и неощутимая, но позволяющая в конце концов увидеть свои силы, которые есть — всегда.
И если эта яма внутри нас, то мы можем заставить себя взлететь.
Из воспоминаний Гельмута Лаубе. Запись от 13 сентября 1969 года, Восточный Берлин
Наутро после смерти моего соседа по палате ко мне пришел Бергнер.
Как всегда, он осмотрел записи медсестры, осведомился о моем самочувствии — я сказал, что мне, кажется, немного лучше. Он одобрительно кивнул головой, а затем вдруг придвинул к койке табурет, уселся своим грузным телом напротив меня и заговорил:
— Этот товарищ, что умер здесь вчера — он говорил, что воевал?
— Да.
— А сами вы когда-нибудь воевали?
Этот вопрос показался мне странным. Но у меня всегда был заученный ответ на него.
— Нет, воевать мне не довелось.
Бергнер прищурился и вдруг хитро ухмыльнулся.
— А похожи на человека, который воевал.
— С чего вы это взяли? — недоверчиво спросил я.
Сердце мое забилось немного быстрее.
— У вас очень крепкий организм. Быстрая реакция. А еще взгляд. Взгляд человека, пережившего многое. Знаете, когда человек переживает потрясение на войне, у него бывает такой взгляд — будто бы он смотрит куда-то не сюда, за горизонт, на многие километры. Когда вы о чем-то задумываетесь, у вас бывает именно такой взгляд, и дело здесь точно не в Колыме.
— Взгляд — не доказательство, — возразил я.
— Это как посмотреть, простите уж за каламбур. А еще я наблюдал за вами во время разговора с тем умершим. Я стоял в проходе. Мне стало интересно. Когда вы сказали, что не воевали, вы отвели глаза в сторону, хотя до этого смотрели на него прямо. Соврали?
