Солнце стояло высоко, у воды плескались дети, никаких видимых страстей. И вскоре Леониду Павловичу приснился сон. Он увидел пропасть, в которой поселился мрак. На одной стороне стоит он, а на другой тысячи мастеров камер хранения. Леонид Павлович возбужден, активен и бросает одну за одной книги с яркой надписью "Прыжок". Бросит и, не дыша, следит, как книга, не долетая, исчезает во мраке, распушив листы. И тогда под призывы с той стороны, - "давай еще!" - он с новой энергией и надеждой швыряет книгу, а толпа скандирует: "ценность - сто рублей, давай, бросай скорее!" Наконец у него остается одна, последняя книга. Ужас охватывает Леонида Павловича при мысли, что и она не долетит. Тогда он как-то радостно и приподнято постигает, что прыгни он сам с книгой, расстояние окажется не таким большим и пропасть будет преодолена. Воодушевленный Леонид Павлович разбегается и под восторженный визг прыгает, оттолкнувшись от края что есть силы. Он летит над пропастью, зажмурив глаза, подогнув ноги, ожидая тверди, и его сознание плавится в непонимании: летит ли он в глубину пропасти, в объятия ли мастеров камер хранения или же куда-то далеко ввысь. Так он и просыпается зажмуренный, с подогнутыми ногами, с побелевшими пальцами, прижимающими к груди несуществующую книгу.
Он просыпается в испуге, с остатками ощущения гибельного восторга, а над ним склоняется Нематод.
- Окно, Леонид Павлович, не закрыли, а сегодня ничью всего двенадцать градусов. Кончилось лето.
- Пора собирать чемоданы! - весело кричит Сердобуев.
Когда садились в такси, из дверей санатория вышли "мужики" Нематода, те двое, что почитали его как физика. Но к удивлению Строева, они не попрощались. Насупленные прошли мимо, с каким-то смешанным чувством взглянув на Леонида Павловича, на Марка Ивановича и вовсе не смотрели.
- Ну, поехали! - крикнул Нематод и плюхнулся на заднее сиденье.
Машина плавно мчалась в сторону аэропорта. Сердобуев посапывал, Леонид Павлович недоумевал, а Нематод явно ждал вопроса. И Строев спросил:
- Что твои мужики, взбесились, что ли?
Играть в карты - это не людьми командовать, Леонид Павлович!
Он выпалил эту заготовленную фразу и расхохотался на весь салон.
- Распотрошил все-таки, - недовольно буркнул посвященный Сердобуев.
- Человек тогда только человек, Федя, когда умеет так же достойно вставать после проигрыша, как он достойно садился за игру, - назидательно сказал Нематод и мило подмигнул Строеву в зеркальце.
- Граждане города не должны обижать ближних, пробурчал Сердобуев.
- Что ты, Феденька, деньги это же не главное, ты сам так писал в своих стихах, - веселился Марк Иванович.
"Шулер! Самый настоящий шулер. Интересно, сколько он с них содрал?" гадал Леонид Павлович.
И под воздействием дороги, которая всегда пробуждала в нем великолепные мысли, родился смутный замысел романа под монолитным названием "Обман", где вся жизнь, привычные нормы и законы, любви и беды, наслаждения и огорчения и само существование планеты и человеческого "я" - есть виртуознейший и мудрейший Обман.
Так они и доехали до аэропорта, где в суете регистраций и посадок мысли об обмане развеялись, как дым.
* * *
- Зинаида ставит в план романа: "Проблема рождаемости. Массы. Одна из первопричин зла, етс. Проводить красной, но ненавязчивой мыслью." - "Славы хочет, а сам того не ведает." - Кухонная деревянная доска со временем становится неровной. Потереть её наждачной бумагой - и она снова станет гладкой. - Есть привязанности и поступки, которые человек не раскрывает, так молчаливо и уносит с собой. - Энергия - это действие, - ул. Ленина-94, к. 11. - навстречу ушедшему.
* * *
Радж Кузьмич предчувствовал. Он вообще много чего предрекал. Что, например, придет дядя-милиционер и начнет распекать: что это ты, мой хороший, бугай-разбугай, болтаешься между небом и землей, вклад свой естественный не вносишь, кормят тя, понимаешь, улицы для тебя асфальтом залили, все на тебя горбатятся, только и думают, как тебе угодить, а ты паразитируешь. Что же ты так, драгоценный?
И мало в каком другом месте смог бы предчувствовать Радж так фантастично и верно. Какое дело, скажем, свободному предпринимателю до Раджика? Кому он там нужен? Счастливец Радж, он бы и рад за такую отеческую заботу благодарно поведать миру о дяде-милиционере, но как поведаешь, если его даже последний полицейский не поймет. Это все равно, если бы удрученный судьбой таракан подполз к бегемоту и стал ему объяснять, что чудится, будто сегодня ему за батарею ужасный порошок подсыплют, который дустом называется. И не ошибается прозорливый таракан в своих предчувствиях, а бегемот лишь плечами от недоумения пожмет, если, конечно, не лень будет шевелиться.
