– Я нужен городу, я нужен своей церкви, я нужен мрамору. По воле города я принял на себя бремя обязательства украсить наш Дуомо великим символом, призванным поддержать дух всей Флоренции. Я должен явить флорентийцам чудо. Враги обложили наши стены сплошным кольцом и угрожают моему народу. И французы, и Борджиа, и Медичи – все они хотят уничтожить нас. Я не могу не выполнить обещанного. Не имею права! – Страстная мольба отдавалась эхом под каменными сводами алтарной части.
Но Бог молчал.
Что означало это молчание? Небеса отвернулись от Микеланджело? Отец Небесный разочаровался в нем? Может, Он уже пожалел о том, что выбрал его, Микеланджело, для такой важной миссии? Или намекает на то, что Леонардо справился бы лучше?
Эту мысль, самую страшную из всех, что томили его, Микеланджело даже не решился высказать вслух, не посмел признаться в ней Богу.
Где взять вдохновения на то, чтобы ваять юношу, восторжествовавшего над врагом, когда сам он повержен, совершенно уничтожен? Микеланджело, судорожно пошарив в карманах, нашел обрывок бумаги и сангину.
– Господи, молю, направь мою руку. Вразуми, открой мне твой замысел, и я исполню его. – Он занес мелок над листом, плотно смежив веки. – Пусть я утратил связь с этим камнем, но ты, Господи, ты ведь можешь слышать его. Ты только направь мою руку, и я пойму. Я не усомнюсь ни на миг. Я верую.
Он открыл глаза. Бумага была по-прежнему девственно чиста. Ну а чего он хотел – он же здесь совсем один.
Над алтарем висело деревянное распятие, примерно в три четверти роста взрослого человека. Микеланджело пристально вгляделся, наметанным глазом оценивая мастерство резчика. Черты лица Иисуса – самые заурядные, голова слишком велика в сравнении с изможденным жилистым телом. И на кресте он висит как-то неуклюже, телу мужчины тридцати с лишком лет не хватает рельефности, мышцы совсем не обозначены. В фигуре не чувствуется силы, нет экспрессии. Микеланджело вздохнул. Это невыразительное бесцветное распятие – не больше чем любительская поделка.
– Юноша, вырезавший это распятие, был очень талантлив, – раздался рядом тихий голос – как будто в ответ на мысли Микеланджело.
– Бездарным любителем он был, – бросил в досаде Микеланджело. – И сейчас не лучше, поверьте.
Отец Бикьеллини подошел ближе. Настоятелю прихода Санто-Спирито было слегка за тридцать, обритая голова его матово блестела, глаза отливали янтарем.
– Я слышал, этот скульптор произвел немалое впечатление в Риме своей Пьетой. Разве это не так?
Микеланджело пожал плечами.
– Просто повезло.
– Позволь усомниться, сын мой, в том, что ты когда-нибудь чего-нибудь достигал лишь благодаря везению.
Микеланджело поднял голову и снова посмотрел на распятие. В семнадцать лет он вырезал его в дар церкви. Приходя сюда и стоя перед распятием, он всегда успокаивался. Но сегодня эта старая работа только растравила душу Микеланджело, вновь заставив усомниться в своих способностях.
– Я хотел навестить тебя в мастерской, но у тебя всегда такой серьезный вид, не подступишься, – сказал отец Бикьеллини. – Ты слишком усердно трудишься.
– Не существует такого понятия – «слишком усердный труд».
– Я видел твою самодельную студию. Уединение должно помочь тебе.
– Ничто не помогает мне, и это тоже.
– Гениальность – это беспредельное терпение, сын мой.
Оба на некоторое время замолчали. Затем Микеланджело посмотрел святому отцу прямо в глаза.
– Вы же знаете, зачем я здесь.
Краска сбежала с лица настоятеля. Он оглядел помещение, желая убедиться в том, что они в нем одни.
– Ты больше никогда не должен даже заикаться об этом, – прошептал он.
– Но я совершенно потерян. – В голосе Микеланджело звучала мольба. – Я должен вернуться на свою стезю. А вы способны помочь мне.
– Нет, – печально покачал головой отец Бикьеллини. – С тех пор как…
