– Нет, синьор, не приходилось. – Он подтянул тунику под самый подбородок, вышел к Содерини и встал рядом с ним на краю башни. – Но я всегда чувствовал себя под надежной защитой, зная, что это здание и его колокольня стоят на страже моей безопасности. И всей Флоренции тоже.
– Башня колокольни располагается не по центру здания. Почему так?
Колокольня действительно была смещена от центра вправо и ближе к переднему фасаду раскинувшегося под ней огромного массивного здания. Одни утверждали, что раньше на этом самом месте высилась другая, особо почитавшаяся в те времена башня. Многие говорили, что фундамент с этой стороны прочнее всего и только поэтому выдерживает нагрузку высоченной колокольни. Кто-то уверял, что колокольню сместили к краю по эстетическим соображениям, ибо асимметрия больше услаждает глаз.
– Потому что это – символ независимости Флоренции, – сказал Микеланджело, и подбородок его невольно вздернулся от гордости. – Республика – не чета другим городам-государствам, у нас своя традиция, и наша башня зримо подтверждает это.
Содерини кивнул, соглашаясь.
– Эти могучие колокола звонили, когда Джулиано де Медичи предательски убили в стенах нашего Собора. – Содерини прикрыл глаза, словно память сохранила тот звон и он сейчас прислушивался к нему. – Тогда все флорентийцы, от мала до велика, поднялись, чтобы потребовать предать убийц суду справедливости. Ты тогда уже родился?
– Мне было три года.
– Три? – Содерини открыл глаза и вопросительно посмотрел на Микеланджело.
– Тогда я еще жил в деревне, в семье моей кормилицы.
– Но мог же ты слышать звон потом, когда Пьеро де Медичи изгнали из Флоренции, когда казнили Савонаролу?
– Меня не было в городе ни в тот, ни в другой раз, синьор. Я сначала работал в Болонье, потом в Риме.
– Возможно, в этом вся загвоздка, – пробормотал себе под нос Содерини. Машинально теребя пальцами шов на своей накидке, он на какое-то время впал в глубокую задумчивость. Наконец встрепенулся. – Да и ладно. А скажи, тебе известно, почему мы называем нашу колокольню La Vacca?
Микеланджело кивнул. Звона колоколов он никогда не слышал, зато ему о нем много рассказывали.
– Потому что ее звон похож на мычание коровы.
– Не мычание, а стон, – поправил Содерини. – Как будто огромное животное издает низкий скорбный вой. Мало на свете звуков, которые звучали бы столь же величественно и внушали бы такой же благоговейный трепет. Но случилось так, что в какой-то момент Флоренция утратила свой гордый дух. – Содерини нахмурился. – Когда в последний раз звонили наши колокола? Когда в последний раз флорентийцы спешили на эту площадь с оружием в руках и кличем на устах «Нет, так просто мы не сдадимся, не дадим в обиду нашу Республику, вам не отнять ее у нас, не отнять нашей свободы»? Когда это было? – Нос, щеки и подбородок Содерини порозовели. Разгорячился он так от своих речей или виной тому ледяной ветер? – А знаешь ли ты, почему мы больше не звоним в наши колокола?
Микеланджело помедлил с ответом. Помнится, отец говорил, что в этом больше нет надобности, что даже в эти тяжелые времена потрясений Флоренция в безопасности. Флоренция могущественна, богата и обожаема всеми настолько, что никто не посмеет напасть на нее, даже Чезаре Борджиа и Медичи. По словам Макиавелли и других дипломатов, Флоренция не могла позволить себе звонить в колокола La Vacca, потому что враги воспримут это как угрозу и сами двинутся на город – в доказательство того, что с ними шутки плохи. А друг Микеланджело Граначчи придерживался распространенной, хотя и весьма сомнительной точки зрения: если колокола зазвонят, флорентийцы не потекут стройными рядами на площадь, движимые желанием положить жизни за любимую Республику, а со страху попрячутся по домам. Французы, Медичи, затем Борджиа, нависающий как дамоклов меч, а в особенности Савонарола уничтожили остатки доблести флорентийцев, лишили их веры в собственные силы. Колокола утратили свою призывную мощь. Пусть лучше La Vacca по-прежнему молчит, чем они опозорятся перед всем миром, демонстрируя отсутствие боевого духа.
– Нет, синьор, не знаю, – ответил Микеланджело.
Складки на лице Содерини сделались глубже – будто пройденные им дороги обозначились на карте его жизни.
– Это очень плохо. – Он покачал головой, развернулся и пошел к выходу.
Микеланджело ожидал от Содерини еще каких-нибудь слов, объясняющих, зачем его вызвали сюда, на колокольню, холодным зимним днем. Не для того же, чтобы преподать урок истории, беглый и бессмысленный?
– Э-э, сын мой… – Содерини, словно спохватившись, застыл над ступеньками, но не оглянулся на Микеланджело. – Сделай милость, не проговорись Джузеппе Вителли о том, что мы тут с тобой перебросились парой слов. Он буквально встает на дыбы, стоит мне заикнуться… – Содерини замолк, как будто перекатывая на языке слова в поисках того, что будет самым правильным, – какого я мнения о проектах Собора. – И ушел.
