Альдовранди пожал плечами. Из Венеции, из Рима – не все ли равно, каждый теперь идет к гибели сужденной ему дорогой… Капитан дель Бене пожал плечами еще равнодушней, чем член Совета.
– Похоже на то, что это fratres pacifici, – сказал он усталым голосом.
Холеная старческая рука Альдовранди мелькнула в воздухе, будто отогнав назойливую муху. Что это Коста так долго не идет? Он там в подземелье словно замечтался о давнем прошлом, а не ищет Иудиной физиономии. И его теперешнее состояние ему нужно переболеть иначе, совершенно иначе, Костов стиль стал вдруг мягче, гармоничней, совершенней… Но Коста этого не чувствует, изнуряет себя сомнениями, терзается безнадежностью, ну да, – старик кивнул головой, – муки творчества…
– Говорят, что из Венеции. – рассеянно промолвил капитан. – Признались без пытки. А теперь, там, в соседнем помещении…
Он махнул рукой в ту сторону. Ах, ведь там судейское кресло, на котором можно посидеть, откинуться, отдохнуть, пока Коста не найдет своего Иуду!
– Из Венеции, ты сказал? – переспросил Альдовранди, словно недослышав.
– Из Венеции, – повторил капитан Гвидо дель Бене, мужественно набрав воздуху в легкие.
– Хорошо, я пойду допрошу их, – сказал Альдовранди.
Тут у капитана возникло страстное желание, чтоб они оказались на самом деле fratres pacifici, потому что он их славно обобрал, объявив, что этого требуют тюремные правила… Альдовранди вошел к ним.
Двое, сидя на нарах, спали, сломленные страшной усталостью, но третий, самый младший, беспокойно ходил взад и вперед по камере, словно охраняя сон спутников и в то же время обдумывая план совместного побега. Услыхав скрежет засова, юноша быстро повернулся и весь сжался, готовый к прыжку. Но при виде величественного старца в пурпуре, опирающегося на длинную черную трость, склонился в глубоком поклоне, дожидаясь, когда тот сядет. Потом повернулся к своим товарищам.
– Не буди их, – приказал Альдовранди и сел в судейское кресло.
Только тут он почувствовал, до чего устал. Нынешнее совещание в Совете было исключительно напряженное, и ему, следуя совету врача, давно пора спокойно лежать в постели, а вместо этого он сидит здесь, допрашивает арестованного, до которого ему нет никакого дела, – заурядный случай не отмеченного вхождения в город, дело, в котором должен разобраться обыкновенный судья… А у него найдутся заботы поважней, ему не до бродяг; так почему же он здесь? Да потому, что Лоренцо Коста до сих пор расхаживает где-то там, в подземелье, ищет лицо для картины, которая никогда не будет написана… И старик устремил из-под густых белых бровей своих суровый, злой взгляд на юношу из Венеции, стоящего перед ним, учтиво склонившись в ожидании.
– Ты пришел в Болонью… – начал Альдовранди с раздражением.
– Я не собираюсь здесь задерживаться, – ответил юноша. – Только на ночь. У моих друзей не было денег для уплаты сбора, только у меня одного. Но я не хотел их оставлять!
Альдовранди пренебрежительно махнул рукой.
– Но у тебя золотой перстень и цепь…
– Этого я не отдам! – воскликнул юноша.
– Воспоминания? – язвительно улыбнулся Альдовранди.
– Да, – кивнул юноша. – Но несчастливые…
– Так почему же не расстаться с воспоминаниями, если они несчастливые? – холодно возразил старик. – Женские подарки?
– Да.
Старик поглядел на него с любопытством и промолвил:
– Верю, что воспоминания – несчастные: у тебя лицо мордобойца.
Юноша густо покраснел.
– Ты знаешь, что тебя ждет? – спросил Альдовранди, рассеянно поправив складки своего длинного сборчатого плаща.
– У меня много кое-чего впереди, – ответил юноша и склонил голову. Большие дела, работа…
Старик взглянул на него удивленно и со спокойным презреньем подумал: хвастается, такой же враль и болтун, как все венецианцы. Потом спросил:
– Ты дворянин?
– Да.
Ответ прозвучал гордо, быстро. Молодой человек стоял, расставив ноги, упершись левой рукой в бок, а правой поигрывая золотой цепью на груди.
– За тебя заплатят твои родные в Венеции?
– Нет, – ответил юноша. – У меня нет родных в Венеции, я не оттуда, а просто возвращаюсь из Венеции на родину.
– Где твоя родина?
– Я флорентиец!
Ответ был опять гордый, мгновенный, как и на прежний вопрос о принадлежности к дворянству. Но Альдовранди от этого насупился еще больше. После падения Медичи ни один город не радовался появлению в своих стенах граждан из Савонароловой общины, союзницы французов. Лучше было бы юноше оставаться хвастливым венецианцем, вместо того чтоб так гордо заявлять, что он флорентиец. И Альдовранди почувствовал всю тяжесть своей усталости. Ему уже давно пора быть в постели и, почитавши Данта, покоиться мягким, заслуженным сном посреди своих бесценных свитков, созданий искусства… А Косты все нет! Неужели так трудно найти в in pace Иуду? Старик вялым движением провел своей надушенной пергаментно-желтой рукой по морщинистому лбу и, не думая уже ни о чем, как только о том, чтоб поскорей в постель, сказал:
– Кто ты такой? Как тебя зовут?
– Я – Микеланджело Буонарроти, ваятель.
