– Я помню это имя. Ты и твой друг Франческо Граначчи первые встретились нам в воротах Флоренции, когда мы пришли в этот заброшенный виноградник господень. Мы шли сюда, к новому берегу вечности, а вы стояли перед крестом у ворот и клялись друг другу в вечной верности. Я обещал, что не забуду ваших имен, я не забываю таких вещей и не забыл. Мы вместе вошли в город я, фра Сильвестро, фра Доменико Буонвичини, ты и твой друг, я не забываю таких вещей. Ты тогда сказал, что вы – медицейские художники. Это до сих пор так?
– Да, – ответил Микеланджело.
– Брат твой вступил на путь спасения. А ты?
Пожелтевшее, сухое лицо с заостренным носом почти приникло к юноше. Жаркое дыхание монаха плывет возле самых глаз.
– Не знаю, – прошептал Микеланджело.
– Ты живописец?
– Ваятель.
– Высекаешь Венер, Диан, Елен, нимф и как там еще зовется вся эта дьявольщина? А правитель Лоренцо радуется, платит тебе, ласкает тебя?
Буря продолжает неистовствовать, и братья испуганно глядят на своего настоятеля. Знают, что они – в руке божьей. Знают, что без его воли волос не упадет с их головы. Знают, что жатвы много, а делателей мало. Но видят в сотрясающихся окнах небо отверстым – и уж если надо взойти на него, так с молитвой. Савонарола поглядел на их смятенье и страх язвительным взглядом. И кивнул.
– Ступайте в часовню и молитесь, главное, читайте покаянные псалмы – не ради бури в воздухе, а ради той, что непрестанно зыблет ваше сердце. Помните написанное: "Ты воистину не хочешь погибели нашей, после бури посылаешь успокоение, после вопля и плача изливаешь радость". Идите и молитесь!
Монахи стали уходить парами, сжав руки и склонив головы.
– Я спросил тебя насчет пути спасения, и ты сказал: не знаю, – начал Савонарола, оставшись с Микеланджело вдвоем. – Так ответил ты мне. А как ответишь Христу?
Юноша молчал.
– Когда ты восстанешь ото сна?
И на этот раз не получив ответа, монах отступил немного и скрестил руки на груди.
– Да, все вы такие! Я мог бы говорить к вам, как ангел, но вы молчите, сердца жестоковыйные! Чем мне смягчить вас? Сколько раз падал я духом, на вас глядя! Спаситель пролил кровь свою за вас, а вы молчите! Вам небо уготовано – пир великий и вечный, сделанный царем, – а вы молчите! Все власти и херувимы небесные с изумленьем глядят на дело искупления, дело божье, а вы молчите! И ты – в их числе! Если бы Платон, Аристотель и все эти языческие философы, которых вы почитаете, знали хоть одно слово той правды, что я расточаю среди вас, они пали бы на землю и преклонились бы перед премудростью божьей. А вы молчите. Ради чего расточаю? Ради чего? Ради своей выгоды расточаю? Кто ищет выгоды, те сидят в Риме, одетые в мягкие одежды, непрестанно пируя, проводят время среди наслаждений, забав и золота, предаваясь излишествам, а не постам, умерщвлению плоти, молитвам, в зное дневном и под бременами, как я и братья мои. Ради чего расточаю? Ради того, что сгораю от любви к богу – и ради твоей души! Бог зовет тебя, а ты отвечаешь: не знаю! Отрок Самуил радостно ответил: "Говори, господи, ибо слышит раб твой!" А ты – "не знаю"…
– Я молюсь, – шепчет Микеланджело. – Молюсь и живу, по мере сил, в страхе божьем…
– И выбираешь для князя языческие статуи, он с тобой советуется, покупая их, вы осматриваете античные произведения, а?
Микеланджело опять склонил голову. Это правда. В последнее время Маньифико так его полюбил, что на все осмотры всегда брал его с собой и, прежде чем что-нибудь купить, всегда с ним советовался.
– Искусство! – воскликнул монах. – Чего только не укрыли вы под этим красивым словом! Нечистоту и кощунство, идолослужение. Не изображения Христа и святых, а голых женщин, языческих богинь. Не говори, будто смотришь только на рисунок, – ты лжешь сам себе, на голую женщину смотришь! Не говори, будто ты поглощен только живописью, – ты лжешь сам себе, нечистыми порывами и похотью сердца своего поглощен ты. Да, искусство – как дар божий! Но о нем вам ничего не известно. Вам известно только искусство, дар ада!
– Искусство может быть только одно… – сказал Микеланджело.
– Перед богом. Да. Но не перед людьми, – резко перебил Савонарола. Люди назвали этим именем вещь мерзкую и гнусную, у которой с даром божьим нет ничего общего, которая попросту – сеть дьявола. Все на свете должно быть во власти бога, – все, чем мы живем, что мыслим и чувствуем, что совершаем, что видим вокруг себя, все должно быть богослужебным. Для того и созданы человек и мир, чтоб служить. Чтоб каждой мыслью и каждым поступком своим он совершал великую, непрестанную литургию. Написано: непрестанно молитесь. Как по-твоему, что под этим подразумевается? Все, что в тебе и вокруг тебя, должно быть молитвой, – понимаешь, ты, художник медицейский? А без этого все – кощунство, кража, ибо ты крадешь принадлежащее богу. Наполняешь свою мысль и тешишься вещами, которые крадешь у бога и отдаешь тлению, рже, червям. Не радеешь о вещи, для которой рожден, – о вещи вечной.
– Искусство вечно… – возразил юноша словами Бертольдо.
