В глубокой тишине сперва стали шевелиться их руки. Они неуверенно приближались друг к другу, отдалялись и опять приближались, наконец, еще не успев встретиться, замерли неподвижно, сломленные великой любовью, которой пылали друг к другу. Глаза, как потерянные, утонули друг в друге, но руки еще жили отдельно, пока она не сделала легкое, воздушное движение возврата, а он, охваченный жаждой этого возврата, не пошел ей навстречу. Еще немного, и они уже были рядом, но блуждали, не находя друг друга. Всплеск нового движения, и быстрая встреча их была как рыданье. И когда пальцы их снова сплелись и ладони поцеловались, тишина углубилась, доводя эту встречу рук до беспамятства. Потом зашевелились губы. Сперва это был шепот, как при засыпанье, - чары и легкость сна, но потом губы превратились в горячие угольки, пылающие набухшей кровью, которая пульсировала в лихорадочном напряженье, губы звали к себе, причитали, жаловались, рыданье и стон, блужданье губ было тяжелее блужданья рук, любовь моя! - шептала она, любовь моя, отчего мы так жестоки друг к другу, именно когда мы больше всего друг друга любим? Ах, - отвечал он, - как это прекрасно, я слышу твое желанье, как золотой благовест, как прекрасно, когда мы вот так, но прижмись еще тесней, еще тесней...
Когда они встали после нового объятия, она отошла к окну, поправила прическу и, словно вспомнив, что он перед этим выкрикнул о своей работе, прошептала:
- Лоренцо... я видела его...
Он стоял возле нее, держа зеркало.
- Кого? - спросил он.
- Того флорентийца.
Они говорили тихо, словно были не одни. Он отложил зеркало и взял ее в объятья.
- Где ты его видела?
- Я ходила к святому Доменико молиться. И потом осталась. Он работал. Ваял крылья... И еще несколько раз ходила туда.
Он молча гладил ее ладони своими. Вписанные в ладони черты и знаки их судеб соприкасались.
- Какой он безобразный! - сказала она.
- Он тебя видел?
- Нет, я не хотела, чтоб он меня видел. Я была в маске и плаще. Не надо, чтоб он меня узнал, если когда-нибудь встретит.
Коста вздрогнул, и длинная мучительная складка пролегла у него на лбу. Он явно хотел что-то сказать, но боролся с этим желаньем. Потом прошептал:
- Я хотел бы, чтоб он тебя видел...
Она подняла голову и вопросительно посмотрела на него, не понимая. Бегающий взгляд его уклонялся от встречи с ее взглядом. Он сжал руками виски и застонал. Тут она поняла, и глаза ее расширились.
- Ах! - вырвался у нее длинный вздох, и руки ее упали.
Он был бледен, у него дрожали губы. Лицо ее отуманилось глубокой, тяжелой печалью.
- Я люблю тебя больше жизни, Лоренцо, и сделаю это, - сказала она...
- Не знаю, что ты хочешь сделать, - прошептал он, - но я убил бы его и тебя, если б...
- Мы сегодня что-то слишком много говорим о смерти, тебе не кажется?
Он поднял сброшенную картину и поставил ее опять на постав. Услыхал, как она сказала:
- Чем он тебе мешает? Ты живописец, он ваятель.
Он снова взорвался:
- Нет, он тоже живописец. Он начинал в мастерской живописца. И потом... мне нужен Альдовранди, а старик после появления Микеланджело знать меня не хочет. Микеланджело нужно устранить, уверяю тебя, - так думаю не только я. Он мешает нам всем. Из-за него скоро никто из нас не получит ни одного заказа. Альдовранди все время обеспечивает его ими; если б у Бентивольо не было других забот, он давно привел бы его к ним - в их дворец, откуда мы все изгнаны, так же как из дворца Альдовранди. Старик спятил, а мы расплачиваемся. Вдруг в Болонье ни одного художника, кроме этого мальчишки! Он не только ваятель, он и живописец. Санути собираются поручить ему фресковую роспись своего дворца, член Совета Луиджи Феличини заказал ему большую картину. Нам, столько здесь поработавшим, остается только бросить кисти и смотреть, как он нас грабит. И Франческо Франча на днях тоже сказал: "Чем скорей Микеланджело умрет, тем лучше..."
- Мне холодно... - ответила она.
Она стояла перед ним, прямая, одетая в свою необычайную хрупкую, волшебную красоту, - завоеванье многих столетий.
Он подошел к ларю и подал ей одежду. Одеваясь, она говорила:
- Завтра Альдовранди устраивает у себя во дворце пир, на котором будем мы с мужем. Будет, конечно, и флорентиец. Он увидит меня там, но я еще утром пойду к нему после мессы.
Он опять прижал дрожащие руки к вискам.
- Если слово "смерть", - сказал он, - столько раз уже сегодня было словом нашей любви...
- ...ну да, надо доказать это любовью, - ответила она.
