- Я знаю, ты любил, Микеланджело, - вдруг промолвила она. - Знаю, что там, вне города, где-то на своем пути, ты был застигнут любовью, я узнала это по твоему лицу, молчи, не говори мне ничего. Сперва ты стал лгать о своем путешествии, я узнала это по лицу, сказал, что был в Лукке, Сиене, Венеции, в Риме, - а на самом деле был все время у нее. Ты любил, а вернулся, - значит, несчастливая была любовь. Но если ты много любил, так поймешь, почему я тебя спросила... в такой связи, на твой вопрос о Кардиери я тебе ответила, что он убит французским копейщиком и что я не знаю, любила ли его. У меня о нем много воспоминаний, и в то же время его словно никогда не было. Это не был праздник любви, он ничего не скрывал, даже тоски своих лихорадочных рук, когда я не была с ним, у меня перед глазами все время мелькают другие образы, он меня очень любил, но слишком много знал обо мне, больше, чем я думала, он любил меня, как свет тьму, а я должна была иначе... Бывает великая, безмерная любовь, но и она не вырвет нас из нашей судьбы... не освободит, мы всегда возвращаемся обратно в свое собственное существование...
Он остановился.
- Я сказала что-нибудь странное, что ты так смотришь на меня?
Они пошли дальше, он глядел на ее тонкую, исхудавшую руку, которую она опять продела ему под локоть.
- Я этого не понимаю... - сказал он.
Она улыбнулась.
- Мы теперь, конечно, будем видеться чаще, и придет время - скажем друг другу об этом больше. Мне всегда страшно хотелось поговорить с настоящим другом Кардиери, высказать все, чего не могла сказать ему самому, а было бы так, будто я говорю именно ему. И будто я перед ним во всем оправдалась... Приходи ко мне скорей, Микеланджело, приходи! Мы ведь с тобой старые друзья, а теперь нас свяжет и общая борьба... Ты что думаешь первым долгом здесь предпринять?
- Пойду попрошу работы у Лоренцо Медичи, Пополано этого, я слышал о нем!
Она возмутилась.
- Ни в коем случае, Микеланджело! Он - не Медичи, ты поступишь дурно. Не ходи к этому Пополано, хитрому, лукавому негодяю, который изменил делу Медичи и для нас - хуже любого врага. Это предатель! Берегись!
Микеланджело опустил голову.
- Я должен работать, Аминта, должен здесь чем-то кормиться. Кто даст мне работу? Савонарола? Не могу я быть в тягость своим родным, я до сих пор - никто... Я должен...
Она вздрогнула от отвращенья.
- Это не человек! - сказала она. - Это паук!
Слово "паук" вспомнил потом Микеланджело, сидя в просторном зале с искусно расписанным потолком и стенами в шалонах, за столом, покрытым красной скатертью, на котором стояли два кубка вина и ваза с розами.
Лоренцо Пополано, маленький, сгорбленный, с серебристо-седыми и сильно поредевшими волосами, беспокойно ходил по комнате, заложив руки за спину и говоря, по своей привычке, на ходу: он не мог глядеть в лицо собеседнику. Говорил он быстро, проглатывая половину слов, так что иногда даже не разберешь, но это тоже было в его привычках, - таким путем он всегда мог половину слов признать, а от половины отказаться. Он беспокойно бегал глазами по предметам, многие из них брал в руки и, продолжая говорить, рассматривал их так внимательно и с таким удивлением, словно видел впервые. Потом быстро ставил опять на место, складывал руки за спиной и возобновлял свое беспокойное хождение, маленький, сгорбленный, глядя на гостя искоса, бегло, поводя покатыми плечами и проглатывая половину слов.
