- Я не был у волшебницы, - повторил Граначчи и отвел руки Микеланджело от его лица, удержав их в своих. - Потому и не сказал тебе ничего... А все-таки вернулся не такой, как был. Но теперь, теперь пришла пора сказать тебе. Путь до Сполетского герцогства был долог, Микеланьоло, я был еще мальчишка, шел с одной безумной мыслью в голове, мыслью об этой мертвой... Я спешил. Как-то раз ночь застала меня в горах у Сполето. В безднах - тьма, над утесами сияли звезды, я никогда этого не забуду. Мне было страшно идти дальше, всюду обрывы, пропасти, и я стал искать какую-нибудь пещеру, грот, где переночевать, брел ощупью, держась за стены скал, тропинка вилась все дальше... И в эту минуту, самую тяжелую из пережитых мной, я вдруг услышал пенье.
Граначчи замолчал, черные глаза его расширились.
- Голоса были девичьи, они лились со скал вокруг, они пели о милосердной матери божьей, о святом архангеле Михаиле, мне казалось, я умер и стою у райских врат; страшная, даже мучительная сладость затопила мне сердце, я упал на колени, благодаря бога... Пенье приближалось, и я увидел то, что, если бог пошлет, увижу еще раз только на небе. По тропе среди скал шла, озаренная факелами, процессия девушек и женщин, их вел старенький сгорбленный священник, опираясь на длинный посох с знаком креста наверху,они шли и пели, несли факелы и пели, на голове у каждой - терновый венец... Так увидел я впервые дев из скал. Я, конечно, уже слышал о них. Не только при папе-испанце, не только теперь при Александре, но и во времена Сикста и Иннокентия монастыри превратились в публичные дома, ты знаешь об этом. Кто хочет девушку на ночь, хоть монах, хоть дворянин, входи в любую келью женского монастыря, - это бордели, полные разврата, - заплати за постель и проститутку, которая потом пойдет каяться перед алтарем. И девицы, желающие в самом деле служить богу, уходят в пустыню, в лес, в скалы, устраивают там свои скиты, убежища, пещеры, моленные... Девы из скал, увенчанные терновыми венцами... "Чего тебе нужно среди нас, юноша?" - спросил меня старичок священник. И они взяли меня с собой, в скальную молельню, ко всенощной... И я у них остался. Не пошел в Нурсию, к вещей Сивилле, обручаться с мертвой язычницей, с дьяволом, ради искусства и славы... Со слезами поклялся старому священнику, который утром исповедал меня, сидя на большом камне и положив руки мне на голову. Он дал мне отпущенье грехов. "То, что ты задумал, великий грех, - сказал он, - и я возлагаю на тебя великую епитимью. Что ты для дьявола сделать хотел, то сделаешь для бога... Никогда не знать женщин вот что обещал я, в чем поклялся, от чего закаялся. Это не кощунство. Микеланьоло, если я все время пишу теперь святых, матерь божию, царицу небесную, победительную, пречистую, святого архангела Михаила, это не кощунство... если я пишу так... так, как умею...
- Франческо!
- Таким смиренным стал я в боли своей... - тихо промолвил Граначчи, обнимая его голову. - А ты мне опять толкуешь о любви, которая смеется мукам, о любви суровей лавра, которая творит только зло... живой камень... Мы изменили не только слова свои, мы изменились сами, Микеланьоло, изменились... Меня не одурачил ад, не провела мертвая. Я пишу, как умею, но во славу божью, и бог, конечно, взглянет на это милостивей, чем если б я ценой души своей стал творить лучше Мазаччо, Джотто, Винчи и всех, кого тогда назвал... Та ночь изменила меня. Я вернулся уже не мальчиком, с недетским взглядом, с изменившимся лицом и душой... Девы из скал, тернием венчанные! А ты - "белый жемчуг в черных волосах"...
- Франческо!
- Мы хорошо поклялись там, у ворот, но ты, ты все изменяешься... отвердеваешь... каменеешь... все время блуждаешь... твой путь будет нелегок... ты бежал, а ничего не сказал мне... почему в тебе укоренился такой страх, откуда такая темная подземная сила, откуда вечно такая тревога? Ты больше во власти дьявола, чем мы, чем кто-либо из нас... много еще крови прольется из твоих ран, прежде чем ты вкусишь небесного мира и покоя... Это у тебя как-то очень странно, Микеланьоло: твое творчество, работа твоя все прекрасней, величественней и возвышенней, а сам ты... сам в это время - все хуже и хуже... В чем разгадка?
Кто-то громко постучал, удары в дверь были глухие и гулкие.
