— Ты меня об этом спрашиваешь? А сам не знаешь? Я должен тебе советовать, — неженатый, которому чужие жены наливают вино?
Эта насмешка сопровождалась таким наивным взглядом и скольженьем руки выше, под мышку, что Тоцци растерянно пролепетал:
— Оливеротто… я определенно ничего не знаю… Моя жена…
— Тоцци! Когда же мужья знали что-нибудь определенно? Возьми меч, схвати монну Кьяру за волосы, приставь острие к горлу — и узнаешь определенно!
Асдрубале Тоцци поглядел на него сбоку и сказал надменно:
— Монна Кьяра не из тех женщин, которые говорят под угрозой меча! Она ничего не боится, и, если решит запираться, я не дознаюсь правды.
— Так выследи и застигни на месте, — засмеялся Оливеротто.
— Я отвечаю за вооруженные силы, — возразил Тоцци. — Должен быть готов в любое время явиться во дворец. Должен день-деньской хлопотать о своих отрядах, припасах, укреплениях. Меня теперь часто вызывают в Синьорию и в Совет. Как же тут следить за женой?
— У тебя есть слуги!
Тоцци вздрогнул от отвращения. Уродина!
— Я бы уж лучше просто не впустил ее в дом…
Оливеротто опять засмеялся и прижался тесней к нему.
— Бедный Тоцци! Чего бы ты этим достиг? Мессер Боккаччо по этому поводу рассказывает замечательный случай, — помнишь? — насчет мужа, который запер вечером двери дома, чтоб жена не могла вернуться и он мог бы ее наказать. А она бросила большой камень в колодец, и муж, услыхав плеск и решив, что это она с отчаяния и стыда сама бросилась, выбежал на двор. И пока он с слугами всю ночь шарил в колодце, жена первым делом вернулась к своему ненаглядному, и они славно провели ночь. А утром муж, вернувшись мокрый и замерзший, нашел ее опять в своей постели и был осмеян слугами и соседями, которые решили, что он спятил, и, поверив жене, подняли его на смех.
Тоцци сильно сжал свою мускулистую жилистую руку, и оливковое лицо его опять посерело.
— Я не стал бы всю ночь шарить в колодце, Оливеротто, — прошептал он сдавленным голосом.
На губах да Фермо появилась улыбка.
— Стал бы, Тоцци! Я тебя знаю, стал бы…
Тут Тоцци, смерив его таким долгим взглядом, что у того мороз побежал по коже, промолвил голосом, выдавшим всю его безмерную обиду и ненависть:
— Если это правда, Оливеротто, то клянусь, она понесет наказание, какого не понесла еще ни одна женщина в Болонье.
Кондотьерова рука опустилась, и взгляд его стал осторожным. Он не сразу решился заговорить, но голос его был полон участия.
