— Ты выпорол Скарлаттино?
— Нет, — удивился Полициано. — За что его пороть?
— Ах, это ты, мой Анджело, — промолвил Лоренцо и, подойдя к нему, положил руку ему на плечо. — За его глупую остроту о Савонароле…
— Но ведь он говорил только среди нас, и ты не велел ему повторять.
— Это правда, — кивнул Лоренцо. — Но кого-то ведь я велел наказать…
— Это Кардиери, — улыбнулся Полициано. — Кардиери и Аминту. За любовь.
Лоренцо поглядел на него серьезно.
— Тяжело мне, мой Анджело!
— Ты бледен, — заботливо прошептал Полициано. — Плохие вести из Рима? У принцессы Маддалены тяжелая беременность?
— Джироламо Риарио убит, — ответил Лоренцо.
Полициано быстро замигал, потом устремил взгляд на сады.
— Он был твоим великим врагом, правитель…
Но Лоренцо горько улыбнулся.
— Великим врагом? — повторил он. — Если б только он был сейчас жив…
— Я тебя не понимаю. Ты жалеешь его?
— Анджело, — прошептал Лоренцо Маньифико. — Сколько пробудет душа его во мраке?
Полициано пожал плечами.
— Точно сказать трудно, но не менее тысячи лет. А что?
— Мне пришло в голову… если б он там по своему свободному выбору вдруг сам решил… потому что бог не может в это вмешиваться… судьбу какого-нибудь Медичи…
— Что ты говоришь! — воскликнул с испугом Полициано, сжав его руки. Это невозможно, ты же знаешь! Когда низшие боги, читаем мы в "Тимее", получив бессмертное начало души, создали человеческое тело, они поместили бессмертную душу в мозгу. Потом вложили честолюбивую душу в грудь, а гневливую поместили между блоной и пупком. Так гневливая душа, лютый зверь, по определению Прокла, удерживается пупком, словно цепью. У Медичи душа в мозгу и в груди, тогда как Джироламо — человек распутный и гневливый, а не философ…
— Что знаешь ты, Анджело, о темных стремнинах в душах Медичи!
— Лоренцо! — воскликнул Полициано. — Что с тобой сделалось? Так потрясло тебя известие о смерти Джироламо? Или ты усматриваешь большую опасность в его смерти, чем в существовании?
— Я вижу гибель… страшную гибель… — прошептал Лоренцо.
Полициано задрожал, побледнел.
В то же мгновенье пронзительный, резкий крик разорвал воздух позади них, безумный крик человека, которого убивают, на которого вдруг обрушилась оторопь ужаса и смерти. Тотчас вслед за тем послышался дикий лай целой своры псов, лай терзающий, кровожадный, а дальше опять визг и вопли страха. Все это переплеталось, сливалось, и вот уже псы накинулись на несчастного и стали отдирать его мясо от костей, и опрокинутый на землю безоружный человек судорожно корчится под их клыками, отчаянно защищается, но псы уже вцепились ему в руки и ноги, и вот острая красная слюнявая пасть схватила его за обнаженное горло, и завыли человек и пес, и голос уже был не человеческий и не звериный, а скуленье отверженца, голоса преисподней и лай адских псов, ведущих травлю в вечности. Клокотанье крови поднималось в разорванном горле, подобно пузырям из грязи мясных лохмотьев, но собачья свора не выпускала добычу и рвала, драла и рвала, драла и рвала…
У Лоренцо в глазах потемнело. Призраки, мраки, гневливая душа, это лютое зверье, адские тени, судьба Италии, остывшее тело Джироламо Риарио, красные пасти псов, их хватучее раздиранье, гибель… Стремительно повернувшись, он сорвал висевшую у них за спиной шелковую завесу.
Там стоял забавник Скарлаттино с идиотской улыбкой.
— Здорово, а? — заговорил он уже человеческим голосом. — Я только недавно научился. Нужно прижать вот так ладонь ко рту. Это последний номер моей карнавальной программы. Очарую всех.
Полициано стремительным движеньем заставил кинжал правителя опуститься.
— Ты — философ, Лоренцо! — воскликнул он.
Маньифико разжал ладонь, расслабил пальцы, и кинжал зазвенел на плитках галереи. Скарлаттино, бледный от страха, только тут понял и пустился наутек, завопив уже по-настоящему.
Медичи тяжело дышал. Полициано несколько раз прошелся взад и вперед, заложив дрожащие руки за спину и с тревогой глядя на правителя.
— Ты чуть не убил его, Лоренцо…
— Да, — кивнул князь. — Я и хотел…
— Никогда я не видел, чтоб ты убивал, — предоставь это другим…
