«– Ага, скотина! А если мы вот тебе сейчас голову спилим?! Вот этой вот пилой спилим живому? Хорошо тебе будет? Ну, признавайся, скотина! Плохо или хорошо?»
Вот прихожу я, скажем, в мастерскую. В какую? Ну, скажем, по ремонту телевизоров. И вот ребята, которые чинят… А как они, кстати, говорят? «Здесь сломано то-то и то-то. И мы починим вам то-то и то-то, и это будет вам стоить столько-то». Скучно они говорят. А они ведь не такие, как сейчас. Они ведь и веселятся безусловно. У них же интересная жизнь! А тут они такие унылые… Почему? Почему же и на работе им нельзя интересными быть? Вот попробую-ка я с ними про другое, не про телевизор, который, скажем, принес… Э-э, а они опять про то-то и то-то. Но я-то знаю, всё равно уверен, что они другие! Тут-то, конечно, ясно, что можно про телевизор, но можно ведь и не про телевизор! Ведь про телевизор просто, а мы ведь широкие. Ну да, разные, конечно, с ними мы люди. Ну и что? Мы, может, больше и не увидимся. Я, может, в эту мастерскую больше и не приду. Или вы переедете, мастера! Так что же нам по-другому-то не поговорить? Ведь это тоже просто! И на душе будет хорошо, хорошо и славно. Может, я и не тот, кто как бы пришел. Вы-то думаете, вот какой-то замызганный пришел, принес неважный такой аппарат черно-белый. Значит, не богатый сам, не пошел в этой жизни далеко. А откуда вы знаете, мастера, я, может, физик какой или там, скажем, литератор, откуда вы знаете? Если я так по-простому говорю, то, может, я специально так по-простому говорю, чтобы не выдавать себя? Ибо (да, ибо) чего зря хвалиться-то? Перед кем хвалиться-то? Чего я тут буду хвалиться, что я биолог или там, скажем, композитор? Кто вы такие, ребята? Я вас и знать-то не знаю, просто вот пришел, телевизор принес. Переключатель плохо работает…
– Чего?
– Плохо, говорю, переключатель работает.
– А ты кто?
– Что значит, кто я? Я пришел к вам в мастерскую. Я телевизор вот… неисправный.
– Говори, кто ты есть?!
– Как кто я есть?.. Гражданин Российского нашего государства.
– Врешь ты, падла! Никакой ты не гражданин Российского государства!
– А кто же я, по-вашему, если не он?
– Ты мать свою и отца, падла, зарезал!
– Да вы… вы… вы… что… я не… не…
– Попался!
– Ребята, вы что, я же тоже русский, я не еврей. Евреи, это они…
– Ты нам зубы не заговаривай. Пришел вроде как с телевизором, вроде как гражданин, а сам сука! Говори, как обезглавил? Признавайся!
– Э… э… э…
– Ага, скотина! А если мы вот тебе сейчас голову спилим?! Вот этой вот пилой спилим живому? Хорошо тебе будет? Ну, признавайся, скотина! Плохо или хорошо?
И как же это я так, так по-мудацки попался, как они меня сразу. И ведь дверь закрыли на засов. Какой, однако, тяжелый, какой крупный, круглый засов. И зачем они сунули лом в петлю? Зачем они лом-то сунули, гады, а-а…
– А-аа…
– Плачешь, скотина. Нет, ты скажи, хорошо тебе или плохо, если башку твою рыжую пилить будем щас? Открой рот, говори языком!
(Дышу.)
– Лом…
– Что лом?!
– Зачем лом… Зачем лом туда сунули, в это, как это называется, не знаю…
– В засов, что ли?
– В засов, да, в петлю. Не надо лом, в смысле лома…
– Эге… Батяня, ты слышал?
– Так, может, ломом его?
– Эй ты, труха, тебе, может, выгоднее ломом? Бац! И насквозь мозга твоя вылетит желтая. Ну? Отвечай!
Что сказать им, что?! Как же это так получилось? Вот так внезапно… Я веселый прихожу в мастерскую, в теле эту мастерскую, чтобы переключалось лучше и… Так лучше бы и не переключалось никогда! Лучше бы и не работало вовсе! Сидеть на табуретке и пить молоко, да-да, именно молоко со сгущенкой и никогда, никогда не ходить в телемастерскую, чтобы не попасться. Не рисковать! Но если бы знать, эх, если б раньше догадаться. А теперь всё. Вот это вот происходит, и всё, и не вернуться, как в детстве. Неужели это не кончится никогда?
– Мама!
– А-а, гад, мамочку стал звать! Слышь, батяня, он мамку зовет, ха-ха!
– Мама, за что?
– Гадюка! На пол тебя бросить и харю твою сапогом свернуть, чтобы не было у тебя хари, потому что не достоин ты хари, чтобы был ты без хари. Навсегда!
– В детстве я любил харю…
– Ишь ты, в детстве он любил харю! А я в детстве любил портвейн. А ты, батяня, что ты любил в детстве?
– Пиво.
– Во, вишь, батяня пиво любил.
– В детстве я очень любил свою харю.
– Куренье вред, некурящих нет. Ха-ха! Ну дальше-то что?
– В детстве я никогда не курил.
– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!
– Браво, батяня! Хорош стих. Я его тоже в сортире на Павлецком читал. Ну чего ты притих-то? Чего ты лицом пол-то грызешь?
– Не грызу я лицом пол. Как это? Это и неправильно так сказать. «Ртом», – надо говорить. «Ртом грызешь». Или даже: «Зубами».
– Зубами?! А по зубам не хочешь, падла?! Думаешь, мы забыли? Думаешь, мы с батяней забыли? Нет, мы с батяней не забыли и сейчас мы тебе шмазь сотворим!
– Что вы делаете со мной? Зачем вы засучиваете мне рукава?
– По венам его, батяня! Бей по венам линейкой!
– О-о…
– Ещё, батяня, дай ещё, вот так, вдоль, батяня, вдоль, чтобы крови некуда бежать было. Вдоль бей, батяня! Чтобы плоско, чтобы кровь плоско! Тогда быстрее лопнет. Вот увидишь, батяня, что лопнет как по швам!
