24 марта 1976 года жизнь в Аргентине в одночасье перевернулась: военная хунта захватила власть и установила в стране жесткую диктатуру. Не все хотели подчиняться новому режиму, и в первую очередь – аргентинская молодежь, подростки. Именно с ними – несогласными и непокорными – военные беспощадно расправлялись: похищали, изощренно пытали в тайных тюрьмах, насиловали, зверски убивали. Крали новорожденных детей заключенных и отдавали в приемные семьи военных – убийц их родителей, – где они росли, всю жизнь не зная правды о своем происхождении.Инес Гарланд было шестнадцать, когда в Аргентине случился военный переворот. Как и главная героиня книги Альма, девочка из семьи среднего класса, Инес даже не подозревала о том, что творится в стране, а ее родители и окружение поддерживали новую власть.Уже будучи взрослой Инес Гарланд переосмыслила всё случившееся и заново открыла эту темную главу истории Аргентины, чтобы никогда не забывать о жертвах диктатуры.Роман «Камень, ножницы, бумага» получил премию Аргентинской ассоциации детской и юношеской литературы (ALIJA) как лучший подростковый роман 2009 года и переведен на немецкий, итальянский, французский и голландский языки.
© Inés Garland, 2009
Translation rights arranged by Agencia Literaria CBQ S.L. info@agencialiterariacbq.com
© Горбова Е.В., перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2020
В тот день, когда я познакомилась с Кармен и Марито, сад на острове к рассвету затопило. Величавые деревья, казалось, плыли над водой, а соседские дома за рекой походили на морских чудовищ, застывших на своих длинных лапах. На цыпочках, чтобы не разбудить родителей, я вышла на террасу. Хотела успеть сбегать в сад – поиграть, пока они не увидели, что вода поднялась, ведь потопы нравились мне одной. Что касается родителей, то они сразу же тащили мебель и холодильник куда повыше и объявляли, что нам нужно возвращаться в Буэнос-Айрес. Под воду ушли пять из десяти ступеней ведущей к входной двери лестницы. Я прикинула, какой может быть глубина: точно выше колена. Самый тот уровень, чтобы порезвиться в дальней части сада, среди мандариновых и кумкватовых деревьев, куда взрослые если и наведывались, то исключительно зимой, в воскресенье под вечер, с целью набрать корзину фруктов перед отъездом в город. Я перемещалась в воде широкими шагами, размахивая руками для балансировки и задевая воду кончиками пальцев, – это мои крылья, а я – огромная птица, что вот-вот взлетит, – жидкая грязь пролезала между пальцами, а голени облепляли травинки. Там-то, на берегу большой канавы, и была Кармен. Я заметила ее издалека: она сидела верхом на толстой ветке дерева, опустив ноги в воду, как будто это ее извечное место. От ног рос силуэт еще одной девочки, точно такой же, но водной, и обе они улыбались улыбкой Чеширского кота из «Алисы в Стране чудес». Как только я подошла, девочка в воде исчезла, раздробившись на части, а та, что сидела на ветке, спрыгнула вниз. Она была выше меня. На ней были заляпанные грязью шорты и полосатая футболка, которая когда-то принадлежала мне, а ей была явно коротковата.
– Айда к моей бабушке, попросим накормить нас завтраком! – произнесла она ровно так, будто обращалась к своей старой подруге, и пошла прочь по воде, точно принцесса какая-нибудь, разрезая пространство тонкими руками-лезвиями.
Ее доверчивость соединила меня с ней невидимой нитью, и я пошла следом, ни о чем не спрашивая.
– Теперь я живу здесь, – объявила она, когда мы проходили по мостику, ведущему к дому доньи Áнхелы.
Донья Анхела была матерью наших соседей по острову и бабушкой Кармен. Вместе с четырьмя из своих восьми детей она жила в небольшом домике по ту сторону ручья, который отделял наш участок от соседского. Там я еще ни разу не была и вот теперь шла вслед за своей новой подругой по подвесному мостику, не отрывая взгляда от пляшущей по ее спине черной косы длиной ниже пояса.
– Я и мой брат будем жить у бабушки, – повторила она, обернувшись. Перехлест косы. – Ой, «я» – последняя буква в алфавите. Я хотела сказать: мой брат и я.
– С папой и с мамой?
Она провела по воздуху рукой, словно ее родители были чем-то таким, что можно стереть одним легким движением. Позже от своего папы я узнала, что мать Кармен уже давно оставила семью, убежав из дома с каким-то моряком из портового города Комодоро-Ривадавия, а отец ее работает на верфи в Эль-Тигре и детьми заниматься не может. Донья Анхела была на причале. Вода полностью покрывала и дощатый настил, и обшарпанные поручни со скамейкой. Все свое детство, выходные за выходными, я могла наблюдать одно и то же: донью Анхелу, сидящую на причале. Неподвижная, огромная, во всем черном и с растрепанными белыми волосами, нимбом стоявшими вокруг ее головы, она с раннего утра наблюдала, как река катит свои воды мимо нее. Заметив нас, она медленно пошла нам навстречу, едва приподняв подол юбки, которая распласталась по поверхности и норовила прилипнуть к ногам. В знак приветствия она наклонилась меня поцеловать. Тонюсенькая серебряная цепочка так и осталась пленницей в ложбинке между ее невообразимых размеров грудями. Зрелище это меня заворожило: нечто такое белое и мягкое, так не похожее на костистое декольте моей мамы, нечто почти неподвижное, куда мне так захотелось погрузиться, забыться в сладкой неге.
– Ну, пошли, я вам пышек напеку, – сказала донья Анхела, и мы отправились вслед за ней, как выводок цыплят.
Дом наших соседей по острову был не чем иным, как скособоченной деревянной коробкой, не опирающейся на сваи. Мой отец не раз говорил, что надо бы помочь им построить что-нибудь покрепче, но каждый год по самым разным причинам этот план откладывался до лучших времен. И вот теперь мне в первый раз представился случай понять, почему мои родители заводят эти разговоры каждый раз, когда вода в реке поднимается.
