В темноте тускло мерцали дотлевающие угли. Казалось, они плавали в ней, презрев закон тяготения. Ночь вобрала в себя все, кроме них. Угли дотлевали в черной безграничности. Погаснут — и у тьмы не станет ни одной определенной точки, стороны или направления. Ничего не останется, кроме самой тьмы. И бессмысленно будет искать в ней широкое плечо бригадира Фиксатого — ушел. Он сам прогнал его — беспомощный слепец, оставшийся без поводыря! Обрек себя сам на голодную смерть в тайге, когда впереди была какая-то жизнь под солнцем, греющим спину.
А здесь остывала невидимая печка. Вместе с холодом в темноте начал шастать страх, всегда сопутствующий заблудившимся людям. Петр Сергеевич опять сбился с дороги. У него недоставало ни сил, ни желания искать ее: не стало цели, к которой хотелось бы устремиться, сцепив зубы.
Уже перед утром он забылся беспокойным сном. Ему снилось, что колючая проволока, как живая тварь, опутывает ему ноги и жалит, жалит их. Потом он шел над бездонными пропастями, срывался и падал, до ужаса явственно ощущая необратимость и безопорность падения. В последний раз он полетел в черную бездну оттого, что бригадир Фиксатый толкнул его в спину. Петр Сергеевич закричал и, сам услышав свой голос, проснулся. Он проснулся и не поверил тому, что сон кончился.
В низких дверях, пригнув голову, стоял Фиксатый.
Его широкие плечи заслоняли свет далеко не раннего утра. Лицо в сумраке избушки казалось плоским, и темными провалами на плоском лице — глаза.
— Вы?.. — продолжая не верить в его реальность, спросил Петр Сергеевич.
— Ну ты и орал во сне, — не счел нужным отвечать уголовник. — Я думал, что кишки из тебя выпускают. Вернулся я, батя…
Он усмехнулся растерянно и зачем-то стал шарить у себя в карманах.
Фиксатый не знал, почему вернулся.
Вчера, обозленный несговорчивостью, он безжалостно оставил спутника умирать в тайге. Он даже с удовлетворением думал о его смерти: «Так тебе и надо, чокнутому!»
Уголовник сохранил еще достаточно сил, чтобы споро шагать по торной, не заваленной буреломом тропе. Изредка попадались на ней странные сооружения из колотых плах и палок — видимо, ловушки какие-то. В середине дня он увидел на прогалине еще одну избушку.
Думая, что она тоже пуста, Фиксатый распахнул дверь и попятился: избушка явно была обитаемой.
На железной печке стояли перевернутые вверх дном котелки. Десятилинейная лампа с целым, чуть закопченным стеклом красовалась на стене. В заткнутых под балку широких и тонких досках, обтянутых мехом, Фиксатый не сразу угадал лыжи. А на гвоздях, вбитых в балку, висело несколько набитых чем-то мешочков.
Постояв в дверях и послушав, не идут ли хозяева, незваный гость приступил к более подробному осмотру. Он выволок из-под нар груду жирных от смазки капканов, под облезшей оленьей шкурой обнаружил пару желтых от времени газет, вытряхнул из большого берестяного чумана ворох каких-то обструганных деревяшек. На полочке в углу рука наткнулась на сухие листья и стебли. Табак! Табак-самосад! Забыв обо всем, Фиксатый кинулся к нарам за газетой и стал сворачивать папиросу…
Уже докуривая ее, он обратил внимание на то, что донышки котелков на печке покрылись пылью, а открытая дверь положила наземь высокую траву возле порога. У железной трубы к потолку прилепилось серое осиное гнездо. Видимо, и в эту избушку давно не заглядывал хозяин.
Успокоенный, Фиксатый продолжал обыск.
Ему повезло: кроме табака, он нашел продукты. В мешочках оказались сушеные грибы, очень немного сухарей и довольно много муки. Ни дробь, ни порох Фиксатого не интересовали.
Сытый, с толстой папиросой в зубах, под вечер босяк улегся на оленью шкуру. Ему здорово пофартило, в пору было бы вприсядку «бацать» от радости, а между тем душу жгло какое-то смутное недовольство.
Он никогда ни в чем не упрекал себя, он просто не задумывался над оценкой своих поступков. В том же, что пришлось бросить случайного товарища по бегству, виноват геолог. И тем не менее мысли сами собою возвращались к Петру Сергеевичу.
Фиксатый не понимал, что могло заставить падающего с ног беглеца поступиться поддержкой бывалого человека, позабыть о том, что на карте стоит жизнь. Ради чего пошел он на верный проигрыш? Ради бесполезных ржавых камней? Нет, не в них таилась сила, которая позволила обессиленному геологу пожертвовать всем, что оставалось еще у него в жизни!
А в чем?
Может быть, это он, Фиксатый, проигрывает какую-то неведомую, но крупную ставку, уходя от красных камней?..
Только ли любопытство заставило босяка повернуть назад, или к любопытству примешалась смутная, даже не имеющая прав назваться чувством, зависть бескрылого существа к птице, умеющей взлетать в небо?
Фиксатый не умел понять этого.
Возвращаясь, он твердил себе, что даже фрайера не положено бросать, если они вместе «рванули когти», что ему жалко бросить «чокнутого». Но жалко ему было только себя…
Когда Петр Сергеевич наконец удостоверился, что возвращение бригадира не снится ему, босяк уже растапливал печку.
— Сейчас шулюм замостырим, — объяснил он. — Такую затируху, что ложка дубом стоять будет!