Сглатывая слезы, Жерар Ковен иногда поглядывал на меня. Но, как и он, я не плакал. Нет. Наоборот. Слишком много жгучих вопросов теснили друг друга, стремясь проникнуть в тайну. Мое любопытство заговаривало боль. Жанна Ковен не была важной персоной. И все же. Какие похороны! Неужели все эти люди действительно знали ее? Она редко выходила из дома, проводила все время с детьми, воспитывала их, любила. Это отец мог всполошить всех.
А еще клирики что-то говорили. Я хотел понять. В скорбном хрипении органа на меня грозными волнами накатывались латинские псалмы. Вертя головой, я старался уловить хотя бы слово, однако голоса ослабевали, словно утомленные служители церкви все медленнее открывали рты, набитые, судя по их лицам, каким-то неудобоваримым месивом.
С видом отнюдь не дружелюбным они приблизились к гробу матери, словно намеревались ограбить покойницу.
Тогда, перепугавшись, я позвал на помощь отца. Его неприступное лицо, угловатое, блестящее от слез, повернулось ко мне.
– Что он говорит, отец? Я не понимаю, о чем рассказывает священник, неужели его устами глаголет сам Господь?
– Нет.
– А ты его понимаешь?
– Нет!
– Он говорит на языке Бога?
– Нет. Молись за спасение своей матери!
Рискуя навлечь на себя его гнев, я продолжал теребить отца; на меня мог обрушиться град ударов, но мне было все равно. Бог звал маму, мама уходила. Я больше не мог держать в себе вопросы. Они действительно говорили о ней? А те, кто слушал? Что им здесь надо? Я же должен был знать, что говорили клирики! Спросить об этом отца.
Она всегда отвечала. Даже если не знала ответа, она знала, где его искать. Я потянул отца за рукав. Ну вот, конечно, это можно было предвидеть, Жерар Ковен разозлился. Я не заметил движения его руки. Ладонью он ударил меня в лоб. Я отлетел в толпу. Глаза отца встретились с глазами Жоржа, моего дяди с материнской стороны.
– Пусть заткнется и молится!
Меня захотели утешить. Я увернулся, укусив руку, поднимавшую меня.
– Прочь! – завопил я.
Те, кто не видел, что произошло, поворачивались, задевая друг друга, чтобы понять, откуда шум. Жерар что-то сказал на ухо брату Жоржу. Тот подошел ко мне и, схватив меня за шиворот, стал толкать перед собой к выходу. Он вывел меня на улицу и оставил на паперти. Я прижался к колонне. Отец вышвырнул меня из церкви. Мне хотелось вышвырнуться из жизни. Сотрясаясь от рыданий, наконец вырвавшихся наружу, я всем телом прижимался к прохладному камню.
Из темного угла вышла старая калека-нищенка и сальными руками принялась гладить меня по голове. Лаская меня, она спросила, за что меня побили. Я закричал, словно ополоумевший:
– Потому что я хочу знать, что Бог сказал там о маме! Почему там так говорят? Я ничего не понимаю!
– Ты слишком мал, чтобы понимать; это колдовство во славу Иисуса! Такие вещи нельзя понять.
Грубо оттолкнув старуху, так что та упала, я высвободился и помчался по мокрым улицам Нуайона.
Я проводил много времени со своим младшим братом Антуаном и своим кузеном Ги Клоке. Жорж, отец Ги, брат моей матери, был монахом. Монах и одновременно отец, так случалось часто. Но об этом не следовало говорить. Если бы это выплыло наружу, епископ Анжеста, к чьей епархии принадлежал Нуайон, мог запросто лишить его сана и должности. Нуайон – не Париж. Здесь клирики не имели возможности воспитывать свое многочисленное потомство под сенью монастыря или собора.
Мать Ги умерла в родах. Его образованием, согласно воле Жанны Ковен, занимался Жерар. Ги был старше меня на два года. Обычно этот болтун поджидал, когда появится какой-нибудь сеньор, епископ или на худой конец богатый торговец, и изо всех сил старался привлечь его внимание или оказать услугу, пусть даже не самому, а через кого-то, а потом хвастаться близостью к знати, которой он сумел добиться.
Он был высокий, сильный, мосластый, с крупным, выпирающим во все стороны костяком.
На втором этаже дома находилась комната, вытянувшаяся по всей ширине фасада. Там в нас вдалбливали все, что считали нужным, а молитвенный покров и низкий кессонный потолок создавали впечатление, что находишься в гробу. За окнами на площади бурлил Хлебный рынок, где вращалось колесо фортуны Нуайона. Рыночная площадь зачаровывала меня. Некоторые, вроде брата Жоржа, этого пьяницы с нетвердой походкой, приходили туда каждый день. Когда он появлялся, физиономия Ги мрачнела, и я старался не попадаться на глаза кузену, ибо, завидев отца, тот немедленно зверел.
