– По приказу сорбоннских смиренников и Беды Злокозненного у меня изъяли всех моих греков – врачей, философов, комедиографов, всех! Но, к счастью, латынь совсем иное дело, и в Париже есть немало храбрых печатников и книготорговцев. Смотрите!
Он небрежно извлек из своего балахона маленькую книжечку и, весело глядя на меня, пододвинул ее ко мне.
– Держи, юный латинист, прочти нам вот этот отрывок.
Я быстро пробежал глазами строчки. С трудами Сенеки я уже был знаком. Однако сей ментор из таверны, без сомнения, хотел спровоцировать меня.
– А это не опасно? – осторожно спросил я, тревожно озираясь по сторонам.
Все смотрели мне в рот. Я сделал то, о чем он меня просил.
– «Правда ль это иль мы, робкие, тешимся сказкой, будто живет тень после похорон?»[1]
– Громче, малыш! – настаивал ментор.
– Но это же отрицание…
– Бессмертия. Но так как это написано еще при жизни Христа, что мог знать о бессмертии автор? Читай и понимай, куда латынь может завести тебя, когда у тебя есть хорошие книги.
– «К смерти мчимся мы все. Тех, кто достиг реки, чьей клянутся водой боги всевышние, нет нигде.
Словно дым жаркого пламени, черный только на миг, тает, развеявшись, словно тучи, что нам тяжкими кажутся.
Иссушает Борей натиском холода, – расточается дух, нас оживляющий»[2].
Я остановился. Никто, кроме сидевших за нашим столом, не обращал внимания на мое чтение. Однако я заметил, что Матюрен Кордье, похоже, приуныл: сидел, уставившись взглядом в одну точку на столе.
– Продолжай! Самое лучшее впереди!
Его самоуверенность подавляла; за столом воцарилась атмосфера капитуляции; его взгляд впился в меня так глубоко, словно хотел увидеть, как бьется мое сердце.
Я бросил взгляд на своего учителя. Тот печально качал головой.
– «После смерти – ничто, смерть и сама – ничто, мета в дальнем конце быстрого поприща. Алчный, надежды брось; робкий, забудь свой страх: время и хаос всех алчно глотают нас. Знай: неделима смерть; губит и плоть она, и души не щадит»[3].
Мне не хватило дыхания, я остановился. Тогда Матюрен взял у меня из рук книжечку и недрогнувшим голосом завершил цитату:
«Спросишь: умерший, где буду я? Там, где все, кто еще не рожден»[4].
Я оторопел; никогда еще я не слышал и не читал ничего, что бы столь точно отражало непознаваемый характер исхода душ. Неожиданно мне показалось, что после смерти матери я только и делал, что искал эти слова. Никогда еще я не был так сильно поражен красотой языка. Я дал себе клятву, что непременно отыщу другие произведения Сенеки, ибо мне показалось, что тексты Евангелия перекликаются с его словами.
Кордье упрекнул приятеля, что тот подвергает риску его учеников, которые могут некстати повторить цитату.
– Агония и воскресение Христа затрудняют понимание слов Сенеки, – обращаясь ко всем, примиряющее произнес Кордье.
Взмахнув тыльной стороной ладони, здоровяк отмел саму возможность препирательства.
– Агония Христа! Ни за что, если бы он не был Сыном Божьим, ни за что распятый на кресте Христос не мог бы столь долго сопротивляться палящему солнцу Святой Земли! – со смехом провозгласил он. – Это вам говорит монах и врач, – добавил он уже тише, но по-прежнему с усмешкой в голосе, словно сожалел о том, что раскричался. – Видишь, Матюрен, я говорю также то, что им нужно знать.
– Все меньше и меньше, Франсуа, – сокрушенно промолвил Кордье.
Меня трясло все сильнее и сильнее. Я не мог больше сдерживать свои чувства. Громогласный костоправ смеялся над страстями Христовыми.
Пиво, которое я открыл для себя одновременно с Сенекой, без сомнения, придало мне смелости. Я резко встал, убежденный, что мое место не здесь. Если некоторые истины и могут оказаться ущербными, все не может разлететься вдребезги, иначе после нечего будет склеивать. Итак, я встал. Не найдя убедительных слов, я довольствовался взглядом, надеясь, что он был холодным и критическим. Но, думаю, в нем увидели только ужас.
Стоило мне сделать несколько шагов, как кто-то резко дернул меня сзади. Ги и мои попутчики из Нуайона силой затащили меня в какую-то улочку. Сначала я подумал, что это шутка, но потом увидел презрительное выражение лица кузена.
– Итак, мой драгоценный Жан, ты хочешь сбежать, забыть, скольким ты мне обязан, что я твой покровитель, что ты у меня на службе… Говорят, ты снюхался со знатными особами. Это хорошо, Жан, однако твой хозяин тоже должен, как бы это сказать, принять участие в празднике. А ведь твой хозяин, Жан, это я, разве нет?
– Ты принял решение без меня, ты сам мне сказал, что хочешь стать врачом, но никак не грабителем.
– Что ж, вот ты и будешь моим первым пациентом!
Ги ударил меня кулаком в лицо. Другие присоединились к избиению. Их азарт делал удары еще больней. Вдруг я услышал, как Ги приказал прекратить бить меня. Склонившись надо мной, он обыскал мою одежду. И в конце концов нашел зашитый отцом в подкладку плаща кошелек с платой за обучение.
– Смотрите, какой ганглий извлек я из малыша Жана, облегчив его страдания! Друзья мои, это же моя первая хирургическая операция!
Они оставили меня лежать на земле.
