Иван никогда не видел моря, но оно приснилось ему, во сне обрадовало его синевой, и он стал проклинать прожитую жизнь, тяжкую работу, что выпила соки, беду, что передушила всех детей, а теперь зарится на его старуху, на внука Анисима и хочет, чтоб он, Иван, остался один, как ветла при дороге, как перекати-поле, нет, хуже: перекати-поле катится по ветру, шелестит да шуршит, а ему, старому, придется под окнами гнуть спину и вымаливать милостыню.
Так нет же, беда, нет, жадюга, убирайся к чертям в тартарары, в пекло! Не будет по-твоему! Не отдаст тебе Иван старухи и внука. Пусть недруги указывают на него пальцами: были, мол, у Ивана, сыновья-дубы, дочери мальвы, да зачахли на работе в господской экономии, умерли, и он согнулся, а внук еще мал.
Погодите, не каркайте! Не видать вам Ивана с сумою на плече. Или думаете, ему зря приснился такой веселый и синий сон? Думаете, этот сон захиреет в этой избе, в чаду тоски, что наползает из углов и смотрит из каждой недоношенной сыновьями шапки, из каждого дочернего следа?
Нет, горько хорошему сну в наплывающих сквозь дрёму голосах, когда мерещится, будто сыновья вернулись с работы, будто дочери доят корову. Да разве выживет этот сон на узком, как две дороги в ряд, огороде, с конца которого виден погост, где его, Ивана, руками вырыто пять могил?
Нет, Иван снимется и птицей умчится за синим сном от нищеты, от господской экономии, где за грош лупцуют арапниками, от нив, где нельзя повернуться, от крыш, объедаемых зимой голодным скотом.
Так думал и говорил Иван после отрадного сна; горе и бедность, призраки нищеты и одинокой старости стояли за его словами.
Соседи ахали, шептались, будто за плечами Ивана уже стоит смерть, а он, содрогаясь, хлопнул старуху по плечу и решился:
— Гайда, старая сирота моя, к морю! Чего нам лишаться? Жизни у нас огрызки остались. Печаль-горе потеряем? Да нечистый с ними!
Анисиму он сказал, что больше не отдаст его в экономию пасти свиней, пусть они станут барину поперек горла! — и ну выхлопатывать бумаги, распродаваться, ладить телегу и подкармливать лошадь.
Бабка падала перед ним на колени и молила не отрывать ее от родной земли. Он топал на нее ногами и кричал:
— Замолчи, старая! Чего ты боишься? Думаешь, на свете для нас есть еще что-нибудь страшное? Да мне страшней всего тут. Как гляну, как подумаю-руки не поднимаются, голова болит, по спине цепом молотит.
Бабы жалели бабку, мужики прочили Ивану на чужбине невеселую долю, но мечта о том, что где-то есть теплый край, вспенивалась в них хмелем петых в молодости песен: а вдруг Иван дойдет до теплого края и будет полоскать в море свое старое тело? В глазах мужиков вставали невиданные земли. Они мысленно касались винограда, груш, слив и яблок, в тоске терли грудь и проклинали семьи и нищий скарб, на одной телеге которого не увезть, а двух телег, двух лошадей нет.
Мужики стыдливо, шопотом просили Ивана дать им весточку: как там, у моря? Если лучше, — эх! — да они переползут, они перелетят туда, и будет он среди своих, и будут они почитать его на чужбине как отца.
Бабка, чтоб не видеть избы, света и земли, от которых ее отрывают, зажмуривалась, проклинала синий сон и молила бога отвести от беды руку глупого Ивана.
По чужим полям и дорогам, через села и деревни тащилась лошадь. На телеге туго скрученное веревкой сено, узлы, тулупы, а на них потемневшая от печали бабка и жадный ко всему Анисим.
Ивану на ногах было легче, и он шел рядом с лошадью, помахивал кнутом, здоровался со встречными и, чтоб узнать, что ждет его, охотно говорил, откуда и куда едет.
Худого слова о теплом крае в пути ему никто не сказал.
Глаза встречных тянулись за его телегой, а губы, как во сне, выговаривали:
— Счастливые, к морю подались.
Анисим с телеги видел, что земля огромна, что мужиков на ней множество, что везде их точит нужда. Голос бабки осип от тихих слез, и она хмурилась, молчала, но по ночам в полевой пустоте страх пригибал ее к Ивану, и тот удивлялся:
— Ой, старая, неужто к смерти еще не готова? Смерть, везде смерть…
Иван не крепко верил в счастье у моря, но поторапливал лошадь, а та шла шагом, как положено ей, и медленно наматывала на жилистые ноги версты дорог.
В разгар лета Ивану замахали ветвями невиданные им деревья, со степи все гуще стлался запах полыни, палящее солнце загоняло в тень, — чаще приходилось спрашивать, какая дорога ближе к морю.
В одну из лунных мглистых ночей вдали встали черные тучи, уперлись в землю и поползли навстречу. Ползли они так медленно, что бабка задрожала от ужаса, даже. Иван ждал беды и крестился. А чуть брызнула заря, Анисим вскричал:
— Ой, это совсем не тучи, а гора! Да не одна, их много!
Дед, глянь, они стадом…
Бабка вздохнула и забылась. Горы плыли навстречу все утро, весь день и с вечерней зари до утренней, затем столпились и будто застыли. Дорога взбегала кверху, падала вниз, мостами и мостиками перелетала через ручьи и быстрые речки.
