Каменка полностью

Мишель постилъ Каменку впервые, осенью въ 1821 году, посл своего нежданнаго перевода въ южную армію, въ полтавскій полкъ, изъ распущеннаго, за неповиновеніе, семеновскаго гвардейскаго полка.

Никогда потомъ, въ немногіе годы молодой и бурной, рано погибшей жизни, Мишель не могъ забыть ни своего зазда въ этотъ красивый уголокъ кіевской Украйны, ни его радушныхъ обитателей.

Это было въ конц ноября.

Его однополчанинъ по гвардіи и теперь ротный командиръ, по полтавскому полку, Сергй Ивановичъ Муравьевъ-Апостолъ собирался тогда въ свое родовое, миргородское помстье, село Хомутецъ.

— Хочешь, Миша, — сказалъ онъ ему: я по пути заду на именины въ Каменку…. тамъ, въ екатерининъ день, весело, — барышни, танцы…. а главное, увидишь общество замчательныхъ, истинно умныхъ русскихъ людей.

Ротный любилъ Мишеля, покровительствовалъ ему и былъ радъ доставить ему развлеченіе. Они похали.

Дорога въ этой части чигиринскаго узда шла извилистыми, лсистыми холмами. Погода была мглистая, съ небольшимъ морозомъ. Дубовыя, липовыя и грабовыя рощи, захваченныя раннимъ снгомъ, еще не потерявъ всхъ листьевъ, стояли то темными, то багрово-золотистыми островами, среди опустлыхъ, блыхъ полянъ. Рдкіе сёла и хуторы, съ историческими именами, Субботово, Смла, Мотронинъ и Лебединскій монастыри, напоминали гетманщину и недавніе, послдніе дни Запорожья.

Верстахъ въ сорока отъ Чигирина, извилистый проселокъ сталъ круто спускаться въ долину. Подъ пригоркомъ, переская Каменку на дв части, текла еще незамёрзшая рка Тясминъ. Сквозь морозную мглу блеснули маковки двухъ церквей, обозначились новые, вдаль уходящіе холмы и обширное, въ нсколько сотъ дворовъ, населенное малороссами и евреями, мстечко. На возвышенномъ взгорь сталъ виднъ большой, двухъ-этажный, помщичій домъ, съ пристройками, — за нимъ старый садъ, красивыми уступами спускавшійся къ рк, Барскій дворъ былъ уставленъ возками, санями. Кучера водили упаренныхъ лошадей. Прислуга суетилась между домомъ и дворовыми постройками.

— А знаешь-ли, кого еще мы можемъ здсь встртить? — сказалъ спутникъ Мишелю, при спуск въ улицу, называя ему обычныхъ каменскихъ гостей: сюда, эти дни, ждали гостя изъ Кишинева…. онъ уже навщалъ Каменку минувшею весной…

— Кто такой?

— Пушкинъ….

— Можетъ-ли быть?

— Увидишь.

Любопытство Мишеля было сильно возбуждено, и онъ не помнилъ, какъ въхалъ въ ворота и какъ ступилъ на крыльцо.

Восемнадцатилтній, темнорусый, голубоглазый и средняго роста юноша, Мишель въ это время съ виду былъ еще почти ребенокъ. Сильно впечатлительный, добраго и нжнаго сердца, онъ, подъ надзоромъ страстно его любившей матери, сперва воспитывался въ Москв, потомъ въ Петербург, въ пансіон какого-то парижскаго эмигранта — аббата. Образованіе ему было дано въ дух того времени, чисто французское, такъ что, до поступленія въ гвардію, онъ даже съ трудомъ говорилъ по-русски.

Опредлясь въ полкъ, изящный, чувствительный и нжный воинъ не могъ равнодушно видть мученій мухи, комара. Полковая учебная стрльба бросала его въ краску и приводила въ дрожь. Затянутый въ узкій, офицерскій мундиръ, съ высокимъ, жесткимъ воротникомъ и острыми, длинными фалдочками, онъ, когда былъ веселъ, своимъ звонкимъ, задорнымъ смхомъ и рзвостью, а когда скучалъ, — томностью робкихъ, разсянныхъ глазъ, красиво-вьющимися кудрями и вздохами, напоминалъ скоре дикую, несложившуюся двочку, чмъ сына Марса. Не желая, впрочемъ, отстать отъ товарищей, онъ любилъ себя показать лихачемъ, гарцовалъ по Невскому на красивомъ скакун, участвовалъ въ дружескихъ попойкахъ, въ карточной игр и прочихъ холостыхъ кутежахъ. Но его любимымъ занятіемъ было чтеніе.

Западные и преимущественно французскіе историки, философы, романисты, поэты и экономисты были Мишелемъ съ жадностью прочитаны въ богатыхъ библіотекахъ его московской и петербургской родни. Съ книгой Беккарія о преступленіяхъ и наказаніяхъ, съ разсужденіемъ о законахъ Монтескье, съ Вольтеромъ и Дидеро онъ ознакомился съ такимъ же наслажденіемъ, какъ и съ Плутархомъ, Гельвеціемъ, Кондильякомъ, Гольбахомъ, Вателемъ и Руссо. Изъ русскихъ писателей онъ увлекался фантастическими балладами Жуковскаго и плакалъ надъ Лизой Карамзина. Но его идеаломъ былъ Пушкинъ…. Мишель зналъ наизусть почти вс его стихи, въ томъ числ его неизданныя, смлыя и пламенныя сатиры, ходившія въ то время въ безчисленныхъ спискахъ и читавшіяся на расхватъ: Лицинію, Деревня, Кинжалъ, Чаадаеву, на Аракчеева, Голицына и другія.

И вдругъ, этотъ Пушкинъ, этотъ идолъ молодежи, полубогъ, могъ быть дйствительно здсь же, въ Каменк. Не шутитъ-ли товарищъ? не издвается-ли безъ жалости надъ юнымъ поклонникомъ любимца парнасскихъ боговъ?

--