– Видно, так и будет, – сказал он, смутившись, и попросил Одарку дрогнувшим голосом: – Благословите нас… За родных будьте. Как вернусь из похода, справим свадьбу…
Через месяц, возвратясь из чумацкого похода, приказчик Луки Спиридоновича Кондрат Хурделицын назвал Гликерию своей женой.
Их свадьба была скромной не потому, что на большее свадебное пиршество не хватало у жениха достатка. Хозяин Лука Спиридонович, узнав, что Кондрат женится, готов был отвалить своему лучшему приказчику кругленькую сумму, да Кондрат решительно отказался.
– Спасибо, хозяин… Ни к чему мне все это… Не весенняя у меня любовь. Сам знаешь… А осень есть осень…
На свадьбу пригласили только Селима с его женой Ефимией, которая привела своего дальнего родственника Николаса – владельца небольшого магазина, хорошо знавшего отца Гликерии. Лука Спиридонович решил, что ему, хозяину, неудобно якшаться со своим приказчиком, поэтому он не пришел, а прислал вместо себя своего управляющего Мускули с подарками для молодоженов. На свадьбу нежданно-негаданно прибыли вернувшиеся из плавания Иванко со своим рыжим капитаном Григорием Радонаки.
Присутствие сына на свадьбе тяготило Кондрата. Иванко, ставший высоким гибким юношей, уж очень был схож лицом на мать. У него были такие же продолговатые, как у Маринки, цвета утренней морской воды глаза, и Кондрату порой чудилось, что это сама его покойная жена глазами сына теперь смотрит на него. К кому же он думал, что сын в душе осуждает его женитьбу, осуждает потому, что он этим как бы оскверняет память о дорогой покойнице. Поэтому Кондрат тяжело вздыхал, против воли хмурился и, встречая взгляд сына, смущенно отворачивался.
Иванко, наделенный от природы обостренной чуткостью, сразу понял, что у его отца нелегко на душе.
После нескольких выпитых чарок горькой, когда за столом гости разговорились и стало шумно, Иванко подошел к отцу и, взяв его за локоть, прошептал:
– Не журись, батько!.. Правильно сделал, что женишься… Трудно без хозяйки в доме!..
Кондрат вытер рукавом глаза и благодарно обнял сына так, что у Иванко захрустели кости. Как ни странно, но сыновнее одобрение не сняло с его души тяжести, а скорее увеличило ее.
«Жалеет сын меня, своего отца… Чует, видно, муку мою и жалеет…» – думал Кондрат.
Самая мысль о жалости, которую питает к нему сын, казалось Кондрату ужасной. Чтобы уйти от мрачных мыслей, Кондрат усердно прикладывался к чарке, под крики «горько!» крепко целовал Гликерию, прислушивался к шумному разговору и громко смеялся вместе с гостями, когда подвыпивший Чухрай, путаясь, называл ордынца то Феофилом Мухамедовичем, то Селимом. Григория Радонаки он величал по старинке – Яшкой Рудым. Но скоро шумный разговор двух греков привлек к себе внимание всех присутствующих и заглушил шутки.
А греки страстно спорили о том, что близко к сердцу принимали почти все находящиеся в комнате… О том, как разорвать цепи султанского рабства, которыми душили поработители малые балканские страны и в первую очередь Грецию.
– Надо, как говорил основатель самой первой этерии Ригас Велестинлис,[9] оружием расторгнуть рабство вековое! Пришла пора! – с жаром говорил худой с лысеющим костлявым лбом Николас.
Ему возражал, высказывая не меньшую страстность, Мускули.
– Еще не пришла пора! Бонапарт султана поддерживает, а султан… Еще войны нет, а он смотри, что делает. Запер проливы из Черного моря, нам и дороги нет. Не зря вот наши моряки с корабля на берег сошли. – Он своей курчавой головой показал в сторону Радонаки и Иванко.
– Ну, а как победим Бонапарта – тогда будет самая пора? – спросил Николас.
– И тогда не пора… Не так надо… Вот фанариоты[10] знают, что делают. Они захватывают высокие должности в Стамбуле, и сломят со временем власть султана. Нет еще рано браться за оружие. И даже после победы над Бонапартием. Терпение все побеждает…
Тут неожиданно для всех окружающих в спор включился густой и дрожащий от гнева басок Иванко.
– А помните, господин Мускули, вы не раз мне рассказывали, как пришлось вам спасать от ножей янычарских мирных людей греческой и болгарской крови? Помните? Так что ж прикажете и далее спокойно глядеть на подобное, противное человеколюбию?…
Все невольно обернулись к юноше, для которого порыв этот был также неожиданным.
– Какой молодой да горячий! – отшутился Мускули. Он положил узкую костлявую руку на плечо юноши.
– Вот таких горячих, как он, на султана выпустить бы, господин Мускули, – сказал Николас.
– Да ведь он не грек…
– Среди греков тоже такие имеются…
Губы Мускули сложились в саркастическую ухмылку И Николас громче произнес:
– И немало! Немало… Люди других наций к нам на помощь придут!
– Придут! – как эхо повторил слова Николаса Иванко.
Мускули рассмеялся.
– Если нас, греков, будут поддерживать с оружием в руках, тиранам придется плохо!
