– Часы съел, – сказал Агафонов и показал пустое запястье.
Все замолчали.
Агафонов потер себе живот.
Все загалдели. Кто-то советовал срочно блевануть, кто-то тянулся пощупать желудок, кто-то грозился вызвать «Скорую».
– Нет, – сказал Агафонов. – Ничего. Если они там правильно легли, то все нормально. Как вошли, так и выйдут.
– А если неправильно? – сказал Канареев.
Он полгода назад достал Агафонову эти часы, с большой скидкой, как конфискованную контрабанду, и поэтому волновался. Это ведь был как будто подарок, если иметь в виду скидку.
– Нет – значит, нет! – фаталистически сказал Агафонов, выпил еще водки и собрался домой.
Дома он почти забыл про эту историю, потому что был хорошо выпивши.
Но утром, пошарив рукой по тумбочке и не обнаружив часов, все вспомнил и побежал в сортир, тем более что прихватывало.
Там он все оборудовал для ловли часов – и уселся. Было совсем не больно, вот что главное! И часы целы. Он достал их заранее приготовленной проволочкой и, стараясь не дышать носом, донес до раковины. Смело пустил воду, потому что часы были водонепроницаемые до пяти атмосфер.
Протер их салфеткой.
И побежал звонить Канарееву.
– Сенька, – сказал Агафонов, – вот ты мне часы устроил какие? Стальные, да? И на стальном браслете, да?
– Да, – ответил Канареев. – Но я не виноват! Ты их сам сожрал, свидетели есть!
То есть Канареев испугался, что стальной браслет распорол Агафонову кишки, а ему теперь отвечать.
– Да при чем тут! – захохотал Агафонов. – Вышли часики! Как миленькие! Но золотые! Понял? Золотые, на золотом браслете! Во дела! Класс!
– Это они у тебя в пузе пожелтели. От желудочного сока, – сказал Канареев.
– Что я, золота не знаю? – обиделся Агафонов.
– Тогда я после пяти подъеду, – сказал Канареев.
Было воскресенье. Агафонов, ожидая Канареева, пошел в «Магнолию» за закуской. На обратном пути вскрыл нарезку колбасы и кинул кусочек коту, который жил на лестнице. Они с Агафоновым дружили. Агафонов даже подумывал, не взять ли кота к себе, но пока еще колебался. Кот стал тереться об его ноги. «Ну, ну, еще чего…» – ласково промурлыкал Агафонов и зашел в лифт.
Канареев долго рассматривал часы и браслет в лупу и ковырял какой-то палочкой, кхекал и мекал, а потом раскрыл портфель, достал бутылку и лоток с красной рыбой, а также фирменную коробку с дорогими тяжелыми часами «Брейтлинг». Стальными. На стальном браслете.
– Наливай. Готовь закуску. Глотай, – скомандовал он.
«Брейтлинг» тоже вышел золотой. Вдобавок более дорогой модели. А потом два «Брейтлинга» в один заход. И три «Омеги» (Канареев уговаривал глотануть четыре, но Агафонов не согласился), и еще какие-то, с длиннющим названием, Агафонов не запомнил.
У них с Канареевым был уговор – Агафонов получает пятьдесят процентов от приварка, то есть от повышения цены – за золото и более престижную модель.
Работа шла ежедневно.
Агафонов приоделся, купил макбук и шестой айфон, стал пить только «Белугу» и поставил себе в квартире стальную дверь с обивкой натуральной кожей изнутри, дорогим дерматином снаружи. Канареев стал доверять Агафонову и оставлял ему семнадцать штук часов на неделю. По три в будние дни и по штуке в субботу и воскресенье – выходные все-таки.
Агафонов призадумался о женитьбе. А также о том, чтоб поменять квартиру. Утром, вынося ведро с остатками вчерашнего ужина – а на ужин, как всегда, была красная рыба под водку – он огляделся и ужаснулся: облупленные стены, щербатые ступеньки, и кошками воняет. Кот бежал навстречу, ожидая гостинца, мяукая то ли бодро, то ли жалобно и держа трубой клочковатый хвост. «
Вчера вечером он съел «Патек Филип». На стальном браслете, разумеется.
Вышел маленький пластмассовый «Свотч».
Агафонов подтянул штаны, бросился на кухню, в холодильник, схватил кусок буженины, распахнул дверь и отчаянно позвал:
– Кис-кис-кис!
Но молчание было ему ответом.
Зато в квартире зазвонил телефон: наверняка это был Канареев.
«Была у меня соседка Аня Полякова. Я ей сильно помог. Выгнал ее прежнего мужика, который страшно ее тиранил. А чтоб он, или кто другой, ее не обидел, я сам у нее
Она, конечно, меня любила. Мы с ней еще с детства были знакомы, в одном дворе жили, и я, было дело, отнимал у нее ведерко в песочнице и бил тоже, даже до крови, случалось, – но это ж чистое детство, глупо вспоминать, тем более что она тоже сдачи давала.
Ну, и я ее тоже любил. Хотя, повторяю, у меня своя баба была и остается, и дети выросли, и мама-папа на пенсии. Любил такой особой любовью, которая иногда бывает к женщине, которую как бы частично осчастливил. Приодел. Подкормил. Это очень поднимает настроение, скажу я вам.
