— Вы же в курсе, что я не владею латынью.
— Это означает: «Помощник опекаемым, сиротам и вдовам». Косвенная цитата из книги маккавейской о последствиях войны:
«…когда они выделили часть трофеев искалеченным, вдовам и сиротам».
— Ну уж, по мне, так это притянуто за уши! При чем тут маккавейские книги?
— Мне просто показалось, что человек, придумавший этот девиз, обладал извращенным чувством юмора.
Притихнув на мгновение, Барак проговорил:
— Могу назвать возможного кандидата.
— Да ну? И кого же?
— Помню, лорд Кромвель как-то сказал мне, что ему предложили идею, способную принести королю огромный доход. Посредством раздачи монастырских земель при условии рыцарской службы, что поставит всех покупателей в подверженность опеке. — Он пристально посмотрел на меня. — Идею сию выдвинул глава Суда казначейства, который ведал монастырской собственностью.
— Ричард Рич.
— Он ведал также кормлениями и в старой палате опеки. Просто совместил две идеи.
— Ах да, я и забыл, что Рич успел и там отметиться.
— О, эта крыса совала свое рыло во всякий грязный пирог! Он предал моего господина, давшего ему службу. Восстал на него и добился осуждения, когда тот потерял милость короля. — Джек стиснул кулак.
— Ты по-прежнему вспоминаешь Кромвеля с приязнью.
— Еще бы нет! — В голосе моего помощника звучал вызов. — Да Кромвель был мне как отец родной. Когда я был парнишкой, буквально подобрал меня на улице. Как я могу плохо отзываться о нем?
— Он был человеком жестким, даже жестоким. И между прочим, приставил к месту многих из тех бессердечных людей, что правят нами сейчас. Таких, например, как сэр Уильям Паулит.
Барак изменил позу и негромко возразил:
— Мне не нравилось многое из того, что лорд Кромвель заставлял меня делать. Подбирать ему шпионов и информаторов, время от времени запугивать тех, кто, по его мнению, нуждался в этом. Однако противники Кромвеля при дворе были ничуть не лучше, и они ненавидели его за не слишком благородное происхождение и радикальные взгляды. В последнее время мне частенько вспоминается прежняя работа. Что ни говорите, а я тогда жил на полную катушку.
— Но теперь у тебя есть Тамазин. И скоро родится ребенок. Неужели этого мало для счастья?
Джек посмотрел на меня с необычайной серьезностью:
— Все это прекрасно, но это совсем другое. Ну… словно бы две разные жизни. И я прекрасно понимаю, что совместить их между собой попросту невозможно.
Недолго помолчав, он поднялся:
— Ладно, пойдемте уже. Мне пора домой, если я не хочу нарваться на новые неприятности.
Веселье за перегородкой не прекращалось. Проходя мимо, я отвернулся, чтобы не встретиться взглядом со своим домоправителем. Один из студентов, уже мертвецки пьяный, повалился головой на стол. А Уильям Колдайрон продолжал разглагольствовать, уже довольно невнятно:
— Двадцать лет я был солдатом. Я служил в Карлайле, Булони и даже в Тауэре. Двадцать лет я служил королю. — Голос его возвысился. — Это я убил шотландского короля! В великой и страшной битве при Флоддене. Шотландские копейщики бросились тогда на нас с вершины холма, пушки их палили вовсю, но мы не дрогнули.
— Англичане никогда не дрогнут! — завопил один из студентов, и вся компания в знак одобрения принялась хлопать ладонями по столу.
— А вам никогда не хотелось остепениться, мастер Колдайрон? — спросил один из подмастерьев. — Жениться, стать отцом семейства?
— С такой-то харей? Ха! Разумеется, нет! И потом, кто захочет, чтобы им правила женщина? Слышал, как говорят: «Среди множества ангелочков на всем свете есть одна только мегера, да вот только почему-то женаты на ней все мужчины!»
За спиной у нас раздался взрыв хохота. Мы с Бараком направились к выходу. И я подумал: «Интересное дело, если у тебя никогда не было ни жены, ни детей, то кем же тебе тогда приходится Джозефина?»
На следующее утро я отправился в ратушу к десяти часам. Накануне вечером я послал с запиской в дом олдермена Карвера своего слугу Тимоти, и он возвратился с сообщением, что раньше Карвер принять меня не сможет. Это было досадно, ибо в тот день предстояло много дел. Тогда я отправил слугу к Бараку, назначив тому свидание в одиннадцать утра перед церковью Святой Эвелины.
После завтрака я облачился в свой лучший наряд, чтобы произвести на олдермена самое выгодное впечатление. Спустившись в гостиную, я обнаружил там Гая за ранним, как всегда у него бывало, завтраком. Сидя за столом, он читал свой драгоценный трактат Везалия «De humani corporis fabrica»[13]. Первый экземпляр стащил у него два года тому назад бывший ученик, и только в результате больших трудов и затрат моему другу удалось обзавестись новым. Малтон как раз водил пальцем по одной из прекрасных, но весьма неаппетитных иллюстраций, изображавших отрубленную руку.
— Доброе утро, Гай! Снова за занятиями, как вижу, — улыбнулся я ему.
