– Я знаю, чего хочу! – хрипло выкрикнул Штернберг. Он одичало метался вокруг дерева, из последних сил увёртываясь от ударов. В какой-то миг он, спрятавшись за широким стволом, не мог видеть твари – когда же бестия показалась, то это был уже не злорадно ухмыляющийся Мёльдерс, а строгий Эдельман, небрежно держащий в руках жреческий посох.
– Я знаю, чего хочу, – повторил ему Штернберг. – Хочу только одного: победы для моей страны. Ради этого я согласен умереть. Но сначала должен завершить своё дело! Позволь мне вернуться на капище. Дай моей стране достойное будущее! А после можешь делать со мной всё, что пожелаешь…
– Да чёрт с ней, с верой, когда есть долг! – заорал Штернберг. – Какая, к дьяволу, вера со всеми этими концлагерями? Издеваешься? Вера во что? Я должен, и всё тут! Должен! Это моя страна, мой долг – дать ей победу! Я должен, и неважно, что я при этом думаю!
Лже-Эдельман ткнул его посохом в рёбра, и Штернберг задохнулся от боли. На красивом лице Эдельмана прорезалась чужая, волчья усмешка.
– По-твоему, было бы лучше, если б я действительно верил во всё это дерьмо? Вроде того, что Гитлер – самый достойный человек на земле? Или что во всём виноваты евреи? Или что ради блага нации надо морить голодом и жечь в топках детей и женщин?.. Да, есть такие, которые верят! Но ведь Зеркала таких не принимают, я видел! Ты же, получается, сама себе противоречи…
Штернберг подавился словами, получив страшный удар по плечу, и не упал лишь потому, что дерево высилось совсем рядом, и он привалился спиной к стволу, больше не имея сил уворачиваться, только прикрываясь руками, и удары посыпались на него градом – по ногам, по плечам, по голове. Он повалился на колени, отплёвываясь кровью, чувствуя, что прикушенный язык с одной стороны превратился в рубленый бифштекс, а дёсна возле зубов сочатся солёным.
Это же мои собственные слова, дошло до Штернберга сквозь боль и одурь.
Бестия схватила его за длинные волосы на макушке и рванула его голову вверх так, что чуть не хрустнули шейные позвонки.
Обличье бестии смазалось, исказилось, и теперь вместо красавца Эдельмана к Штернбергу склонялось непереносимо омерзительное существо неопределённого пола и неясной родовой принадлежности, полузверь-получеловек в светло-серой эсэсовской шинели, всё больше смахивавшей на волчью шкуру. Корявая, покрытая жидким белым волосом мускулистая рука с тёмными когтями крепко сжала ему горло – и с размаху приложила затылком к дереву.
Штернберг, извиваясь от удушья, судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом, нашаривал на поясе рукоять кинжала.
– Да иди ты! – прохрипел Штернберг, выдирая кинжал из ножен. Длинный клинок вспорол заснеженный воздух серым блеском – и прошёл сквозь оборотня, словно сквозь дым. Однако бестия мгновенно ослабила хватку, отшатнулась. Штернберг вырвался, попятился на непослушных ногах, держась за горло и заходясь в надсадном кашле.
– Ну что? Получило паёк, чучело волосатое? – сипло выкрикнул он. – Иди сюда, мразь! Добавка будет!
Нет уж, если и подыхать, то только не сейчас, сказал он себе. Ни в коем случае не сейчас. Сначала – Зонненштайн, даже если для того, чтобы снова попасть на капище, придётся у самого дьявола хвост выдрать…
Припадая на одну ногу, Штернберг медленно обходил бестию по кругу. Кинжал в его руке был как материализовавшаяся и закалённая отчаянием ярость, как вылезшее из уязвимой плоти стальное жало. Тварь ухмылялась. Похоже, она была довольна.
– Чего скалишься? – зашипел Штернберг. – Страшилище. Что, все жрецы Зонненштайна были такие уроды? Теперь понятно, почему Зеркала меня приняли. В вашем профсоюзе я был бы просто красавцем…
Бестия бросилась к нему, кромсая воздух тяжёлым посохом, и Штернбергу вновь пришлось отступать, отшатываясь от бешеных махов палки, глухо взвывавших возле самого лица.
– Ты, тварь! Озверела от скуки? – продолжал изгаляться он, подкарауливая момент, когда можно будет атаковать и ударить наверняка. – Сколько веков ты тут сходишь с ума от безделья? Или у тебя тоже – долг?
