Штернберг отшвырнул отчёт и досадливо взъерошил волосы.
Валленштайн уселся в кресло напротив.
– Я смотрю, этот обертруп тебе уже некрофильские любовные записочки пишет. Оно и неудивительно. Ты себя в зеркале-то видел? Что вообще с тобой происходит?
Штернберг неопределённо развёл руками. Он сам не знал, к чему показал записку своему заместителю – вероятно, в глубине души всё-таки хотел нарваться на подобные вопросы. Но что он мог ответить? Что мог объяснить этому Валленштайну – цинику, бабнику, весельчаку, чьей безукоризненной гвардейской красоте и непоколебимому душевному здоровью люто завидовал, – что мог рассказать о томительном ощущении грандиозного вывиха всего мироздания, о мучительном воспалении восприятия реальности, о том, что он чувствовал себя самой болезненной точкой в натянутой ткани времени и пространства. Сопутствовавшее первым равенсбрюкским дням странно-смещённое видение мира переросло в полнейшее уплощение, расслоение, отмирание всего окружающего, того, что раньше казалось таким живым, полнокровным, важным и нужным. Да, Валленштайн был отличным помощником, хорошим приятелем, но разве ему дано было понять всё это – хотя бы умозрительно? Валленштайн признавал за Штернбергом заслуженное право на первенство, но позволял себе снисходительно посмеиваться над молодостью, эксцентричностью и причудами начальника.
– Если ты и дальше будешь продолжать в таком духе, Мёльдерс обкончается от удовольствия, сочиняя тебе эпитафию. Есть у него такой конёк. Говорят, он коллекционирует поэтичные надгробные надписи, да и сам пописывает – такие проникновенные, что закачаешься.
Штернберг бледно усмехнулся:
– Нет уж, такой радости я ему не доставлю.
– Признайся, это концлагерь на тебя такое впечатление произвёл?
– Ну, допустим, ты прав…
Валленштайн подумал немного и заявил:
– Слушай, наплюй. По двум конкретным причинам. Во-первых, сидит там сплошная дрянь, жиды, уголовщина да красножопые. Во-вторых, всё это добро не по нашему ведомству. Мы делаем своё дело, а ребята из «кацет» – своё, и лучше бы нам, конечно, вовсе не пересекаться…
– Макс, трёхлетние дети, по-твоему, преступники? – сухо спросил Штернберг. – А когда солдатня избивает ногами беременную женщину, пока у той не случится выкидыш – это не преступление? А что тогда вообще считать преступлением?
– Ну а что ты предлагаешь делать? – едко полюбопытствовал Валленштайн. – Идти вешаться?
– Да ну тебя к дьяволу. Разве я похож на идиота?
– Ну и в чём тогда проблема?
– Не знаю… – Штернберг уже жалел, что спровоцировал этот никчёмный разговор.
– Вот на таких, как ты, существует одно верное народное средство: налиться выпивкой – и по бабам, снова накачаться – и снова по бабам, чтоб две по бокам, одна сверху, и через неделю всё как рукой снимет.
Штернберг скривился от омерзения.
– Показать бы тебе коллекцию некоего оберштурмфюрера Ланге. Вмиг бы стал полным импотентом.
– А, так у тебя уже и с этим проблемы? Вот теперь-то я действительно тебя понимаю, да… Это психическая травма, не иначе. С одним моим приятелем тоже такое было после того, как его самолёт подбили. Целых полгода у него потом ни в какую не вставал…
– Ради бога, заткнись со своими глупостями.
– Я дело говорю. Способ проверенный. Могу порекомендовать такое место, где приведут в чувство даже евнуха.
– Ладно, что там с авгуриями?
– Погоди, погоди, – Валленштайн конфиденциально понизил голос. – Слушай, Альрих, давно хотел спросить, ещё с той поры, как ты с «Лебенсборном»[24] разругался. У тебя, собственно, есть кто-нибудь? Или был? Хоть раз?
– В каком смысле? – поморщился Штернберг.
– Да в самом прямом. Женщины у тебя были?
– Макс, ты вроде что-то про предсказателей начинал говорить. – Штернберг придвинул к себе отчёт. – Вот и давай разбираться с предсказателями.
– Нет, сначала ответь на вопрос.
– Отстань, Макс.
– Так ты, значит, девственник? Ну признайся – девственник?
– Ну чего ты так разнервничался? Не волнуйся, это не заразно.
– А-а, так вот откуда твоя хандра, – теперь Валленштайн лучился сочувствием. – Поверь мне, концлагерь – лишь повод. Да я б на твоём месте давно уже чокнулся, живя таким благочестивым монахом. Как говаривал один мой дядюшка, редкостный сатир, земля ему пухом, не так страшно умереть без покаяния, как умереть девственником, а ещё страшнее умереть верным мужем…
Штернберг натянуто улыбнулся – что было необычно для человека, прославившегося на весь институт способностью дико хохотать над любой ерундой.
– Послушай, так ведь жить нельзя, – увещевающим тоном продолжал Валленштайн.
– Чего тебе от меня надо-то? – тоскливо спросил Штернберг. – Чтоб я ссудил тебе эту самую девственность под проценты? Для новизны ощущений?
Валленштайн заржал.
– А я б не отказался… Да просто-напросто я считаю товарищеским долгом поддержать тебя, так сказать, в твоём мужском становлении. Тем более, если оно связано с кое-какими психологическими трудностями. Ни про какие принципы мне не говори. Принципы существуют лишь там, где за ними удобно прятаться.
Штернберг длинно поглядел на него, нарочито перекосив на носу очки.
