Каменные небеса полностью

– Ты умрешь, когда откроешь Врата, – говорит Сталь, дав Нэссун момент переварить все, что он сказал. – Или если нет, то когда-нибудь позже. И что бы ты ни сделала, Шаффа потеряет тебя. Он потеряет единственное, что позволяет ему оставаться человеком, несмотря на все усилия Земли пожрать его волю. Он не найдет больше никого, чтобы любить, – здесь не найдет. И он не сможет вернуться в Спокойствие, если только не рискнет отправиться снова по маршруту через Чрево Земли. Так что если он каким-то образом исцелится или если ты превратишь его в одного из нас, у него не останется выбора кроме как продолжать жить в одиночестве, бесконечно тоскуя по тому, чего он больше никогда не будет иметь. – Руки Стали медленно опускаются. – Ты понятия не имеешь, каково это.

И затем внезапно, ошеломляюще, он оказывается прямо перед Нэссун. Без размытости, без предупреждения, просто миг – и он здесь, стоит согнувшись в поясе, чтобы его лицо оказалось прямо перед ее лицом, так близко, что она ощущает дуновение воздуха и даже чует запах глины и даже видит, что радужки его глаз в серых слоистых полосках.

– ЗАТО Я ЗНАЮ, – кричит он.

Нэссун отшатывается и вскрикивает. Однако между двумя мгновениями Сталь оказывается в прежнем положении – прямой, с руками по бокам, с улыбкой на губах.

– Так что подумай хорошенько, – говорит Сталь. Голос его снова легок, будто ничего не произошло. – Подумай не только с детским эгоизмом, малышка Нэссун. И спроси себя: даже если бы я мог помочь тебе спасти эту марионетку, садиста, мешок с дерьмом, который сейчас прикидывается твоим приемным отцом, зачем мне это? Даже мой враг не заслуживает такой участи. Никто не заслуживает.

Нэссун по-прежнему трясет. Она отважно выпаливает:

– Ш… Шаффа может захотеть жить.

– Может. Но должен ли? Должен ли кто-либо жить вечно? Вот в чем вопрос.

Она ощущает несуществующий вес бесконечных лет и неявно чувствует стыд от того, что она еще дитя. Но в душе она доброе дитя, и ей невозможно слушать историю Стали, не чувствуя чего-то другого, чем ее обычная злость на него. Она неловко отводит взгляд.

– Я… мне жаль.

– Мне тоже. – Наступает момент молчания. Нэссун медленно собирается с духом. Когда она снова фокусируется на нем, Сталь уже не улыбается.

– Как только ты откроешь Врата, я не смогу остановить тебя, – говорит он. – Да, я манипулировал тобой, но окончательный выбор – за тобой. Но все же подумай. Пока Земля не умрет, я жив, Нэссун. Таково наше наказание: мы стали его частью, связаны с его судьбой. Земля не забывает ни того, кто пырнул его в спину… ни тех, кто вложил нам в руку этот кинжал.

Нэссун моргает при слове нам. Но она теряет эту мысль среди ощущения собственного ничтожества и осознания, что для Шаффы нет исцеления. До нынешнего момента какая-то часть ее души лелеяла иррациональную надежду, что Сталь, как взрослый, знает все ответы, включая исцеление. Теперь она знает, что ее надежда была глупой. Детской. Она и есть дитя. А единственный взрослый, на которого она могла положиться, умрет нагим, в страданиях, беспомощный, неспособный даже попрощаться.

Это слишком невыносимо. Она садится на корточки, одной рукой обхватывает колени, другой – голову, чтобы Сталь не видел, что она плачет, даже если точно будет знать, что происходит.

Он тихо смеется в ответ. Удивительно, но смех не кажется жестоким.

– Ты ничего не достигнешь, оставив любого из нас жить, – говорит он, – разве что жестокости. Выведи нас, сломленных чудовищ, из нашего ничтожества, Нэссун. Землю, Шаффу, меня… всех нас.

Затем он исчезает, оставив Нэссун в одиночестве под белой растущей Луной.

МОМЕНТ НАСТОЯЩЕГО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я СНОВА ЗАГОВОРЮ О ПРОШЛОМ. Среди горячих, дымящихся теней и невыносимого давления в месте, которому нет названия, я открываю глаза. Я больше не одинок.

Из камня выходит еще один мой сородич. Ее лицо угловато, холодно, благородно и изящно, каким и следует быть лицу статуи. Она сбросила остальное, но сохранила бледность своего прежнего цвета; я замечаю это наконец, спустя десятки тысяч лет. Все эти воспоминания заставляют меня ностальгировать.

В знак этого я говорю вслух:

– Гэва.

Она еле заметно меняется, настолько, насколько мы можем приблизиться к выражению… узнавания? Удивления? Мы некогда были братьями и сестрами. Друзьями. Потом соперниками, врагами, чужаками, легендами. Под конец – осторожными союзниками. Я осознаю, что размышляю о том, чем мы были, но не обо всем. Все я забыл, как и она.

– Так меня звали? – спрашивает она.

– Почти.

– Хм-м. А тебя…

– Хоува.

– А. Конечно.

– Предпочитаешь Сурьму?

Еще одно еле заметное движение, эквивалент пожатия плечами.

– У меня нет предпочтений.

Как и у меня, думаю я, но это ложь. Я бы никогда не дал тебе моего нового имени, Хоа, если бы не уважение к памяти старого имени. Но я грежу.

– Она настроена на изменения, – говорю я.

Гэва, Сурьма, кем бы и чем бы на сейчас ни была, отвечает:

– Я заметила. – Она замолкает. – Ты сожалеешь о том, что сделал?