Захват Луны с точки зрения людей, стоящих под ней, выглядит скучно. Наверху жилого здания, где Тонки и прочие нашли убежище, она при помощи старинного пишущего инструмента, давно засохшего, но реанимированного при помощи слюны и крови, – пытается отслеживать путь Луны с промежутками в один час. Это не помогает, поскольку она не отследила достаточно переменных, чтобы рассчитать корректно, и еще потому что она не ржавый хренов астрономест, Земля побери. Она также не уверена, что правильно провела первое измерение, поскольку в этот момент случилось землетрясение в пять или шесть баллов, сразу перед тем, как Хьярка оттащила ее от окна.
– Окна строителей обелисков не треснут, – жалуется она потом.
– Зато моя башка, ржавь,
Но Луна действительно изменилась, они видят это день ото дня в течение недель. Она не исчезает. Она проходит сквозь фазы, меняет цвета по схеме, поначалу непонятной, но не становится меньше в последующие ночи.
Распад Врат Обелисков более зрелищен.
Выработавшись по полной при достижении чего-то не менее великого, чем Геоаркания, Врата следуют протоколу отключения. Один за другим десятки обелисков, плавающих вокруг мира, направляются к Сердечнику. Один за другим эти обелиски – к этому моменту полностью дематериализовавшиеся, все квантовые состояния их перешли в потенциальную энергию, тебе не надо знать большего – падают в черную пропасть. Это занимает несколько дней.
Оникс же, последний и самый громадный из обелисков, плывет к морю. Чем он ниже, тем объемнее его гудение. Он входит в море нежно, по заранее запланированному курсу, чтобы минимизировать урон, поскольку, в отличие от остальных обелисков, он сохранил материальность. Это, как давно запланировали проводники, сохранит оникс для будущего применения. Это также наконец упокоит последние останки ньессов глубоко в водяной гробнице. Полагаю, мы должны надеяться на то, что никакой бесстрашный юный ороген в будущем не найдет и не разбудит его.
Это Тонки идет и находит Нэссун. Стоит позднее утро, с момента твоей смерти прошло несколько часов, в лишенном пепла ярко-голубом небе сияет солнце. Постояв минутку, глядя на небо в изумлении, восторге и восхищении, Тонки возвращается к краю дыры и лестнице пилона. Нэссун все еще там, она сидит на нижних ступеньках перед коричневым комком, которым стала ты. Она сидит, подняв колени и опустив голову, ее полностью окаменевшая рука – застывшая с растопыренными пальцами в жесте, которым она активировала Врата, – неуклюже лежит на ступеньке рядом с ней.
Тонки садится с другой стороны от тебя и долго смотрит на тебя. Нэссун вздрагивает и поднимает взгляд, сообразив, что рядом кто-то еще, но Тонки только улыбается и неловко кладет руку на то, что некогда было твоими волосами. Нэссун громко сглатывает, трет засохшие дорожки слез на лице и кивает Тонки. Они сидят некоторое время вдвоем вместе с тобой, горюя.
Позже с Нэссун идет Данель, чтобы вывести Шаффу из мертвой тьмы Уоррента. Остальные Стражи, у которых был сердечник, превратились в драгоценные камни. Большинство просто умерли где лежали, хотя некоторые в конвульсиях вывалились из своих ячеек, и их блестящие тела некрасиво лежат у стен или на полу.
Только Шаффа все еще жив. Он слаб, он плохо понимает, что происходит. Когда при помощи Данель и Нэссун он выходит на свет, становится видно, что его срезанные волосы уже подернуты сединой. Данель беспокоит зашитая рана на его затылке, хотя она уже прекратила кровить и вроде бы не причиняет Шаффе страданий. Не это убьет его.
Тем не менее. Как только он оказывается способен стоять и солнце чуть проясняет его разум, Шаффа обнимает Нэссун здесь, рядом с твоими останками. Она не плачет. Она отупела. Выходят остальные, Тонки и Хьярка подходят к Данель и стоят вместе с Шаффой и Нэссун, пока солнце не заходит и снова не восходит Луна. Может, это молчаливая панихида. Может, им просто нужно время и общество, чтобы прийти в себя после событий слишком великих и странных для понимания. Я не знаю.
Где-то в другой точке Сердечника, в саду, давно превратившемся в дикий луг, мы с Гэвой встречаемся с Ремвой – Сталью, Серым Человеком под ныне ущербной Луной.
Он был там с того самого момента, как Нэссун сделала выбор. Когда он, в конце концов, заговаривает, я ловлю себя на мысли, что его голос стал таким тихим и тусклым. Некогда сами камни шли рябью от насмешливого, резкого юмора его земноречи. Теперь он говорит как старик. Тысячи лет бесконечного существования делают такое с человеком.
Он говорит:
– Я просто хотел покончить с этим.
Гэва-Сурьма говорит:
– Не для этого мы были сделаны.
Он медленно поворачивает к ней голову. Утомительно даже смотреть на это. Упрямый дурак. На лице его отчаянье веков, и все потому, что он отказывается признавать, что есть не один-единственный способ быть человеком.
Гэва протягивает ему руку.
