Вечером я собираюсь в дорогу. На душе муторно и тоскливо: придется ходить по следам смерти, расспрашивать людей, еще оглушенных горем. Но надо…
Приехав в Петровское, сразу иду к секретарю райкома партии Волошину. Николай Мефодьевич встретил меня радушно, но едва называю причину прихода, как он мрачнеет.
— Не знаю, — тихо и медленно заговорил он, — не знаю, что еще можно извлечь из этой истории.
— Истицу, — уточняю я. — Это не только мое желание.
Подаю Волошину письмо и, пока он читает, пытаюсь угадать, что теперь он скажет. Или — что сам не разобрался в этой истории, или — о принятых мерах.
— Ну, это они зря! — говорит наконец Волошин. — Зря так на Кузина. В его преступность я не верю… А что касается смелости и находчивости Журавлева, то этого никто не отрицает. Но шуметь про его геройство мы не стали. Причин тут несколько. Первая из них заключается в том, что Журавлев немало крови попортил Кузину, нагнетал нервозную обстановку в колхозе. Характерец, должен заметить, у покойного был… Другая причина заключается в том, что исключительно по вине Журавлева ушла с фермы его дочь, лучшая доярка района. Для нас это тоже большая потеря… Далее. В работе с молодежью он допускал вольности в организации соревнования, всякие там испытания на храбрость, чуть ли не коммуну ввел в звене и тому подобное.
— Тогда у меня сразу вопрос, — говорю Волошину. — Раньше вы наказывали Журавлева? За все эти провинности?
— Формально он был прав, — вздыхает Николай Мефодьевич.
— То есть?
— Ну, как вам сказать… Теоретически был прав. Без учета сложностей и проблем, которые ставит нам практика. В результате что получалось? Он с Кузиным маялся, Кузин — с ним, а мы — с тем и другим… Кстати, такое же письмо поступило и к районному прокурору. Заходил он вчера, спрашивал… А чего спрашивать. Есть порядок, есть закон.
Нет, думаю себе, мой редактор не оговорился, сказав про расследование…
