Лакост решила, что Бет говорит правду. Она знала, что в «Усадьбе» не держат ленивых. Вопрос был в том, могла ли Бет заметить эти бумаги, или они пролежали там несколько дней, а то и недель, оставленные давно уехавшими гостями.
Нет, скорее всего, эти записки были адресованы Джулии.
Почему Джулия кидала мусор в корзинку, а это швырнула в камин? Агент Лакост подозревала, что Морроу не из тех людей, которые оставляют после себя мусор. Они могут пойти на убийство, но мусорить – нет, они выше этого. А Джулия Мартин была исключительно воспитанной, подчас сверх меры.
Значит, если их бросила туда не она, то это сделал кто-то другой. Но кто?
И почему?
Гамаш, Бовуар и скульптор Пелетье сидели в тени огромного дерева, благодарные за два-три градуса послабления, которые давала тенистая крона на этой невыносимой жаре. Бовуар хлопнул себя по шее и, посмотрев на руку, увидел кровавое пятно и маленькую черную ножку насекомого. Он знал, что насекомые обсели его с ног до головы. Может быть, судьба убитого послужит уроком для остальных и они уберутся? Но вероятно, мошка небеспричинно не правила миром. Мучить они могли, но этим их таланты исчерпывались.
Он хлопнул себя по руке.
Судя по всему, розовый куст рядом с надгробием никто не поливал: листья пожелтели, пожухли. Пелетье проследил за взглядом Гамаша.
– Я знал, что так оно и случится. Предупреждал семью, когда они его сажали.
– Что, розы здесь плохо растут? – спросил Гамаш.
– Сейчас плохо. Сейчас вообще ничего не растет. Двадцать пять лет, понимаете.
Бовуар подумал, что несколько десятилетий работы в цементной пыли нанесли мозгу скульптора непоправимый ущерб.
– А в чем дело? – спросил Гамаш.
– В этом дереве. Это черный орех. – Скульптор провел мозолистой рукой по бороздчатой поверхности коры. – Дереву двадцать пять лет.
– И что? – спросил Гамаш, надеясь докопаться до сути.
– Понимаете, ничто не растет рядом с черным орехом, когда это дерево постареет.
Гамаш тоже прикоснулся к стволу.
– Почему?
– Не знаю. С листьев, коры или еще чего-то капает какой-то яд. Пока дерево молодое, ничего не происходит. Но после двадцатипятилетия оно убивает все живое вокруг.
Гамаш убрал руку с сероватого ствола и перевел взгляд на кладбище; солнечные лучи проникали сквозь крону дерева-убийцы.
– Вы высекли птичку на плече статуи.
– Да.
– Pourquoi?[73]
– Вам не понравилось?
– Птичка очаровательная и очень незаметная. Словно специально, чтобы никто не увидел.
– Зачем бы я стал это делать, старший инспектор?
– Не могу себе представить, месье Пелетье. Если только вас кто-то не попросил об этом.
Они уставились друг на друга, между ними словно сверкнула молния, разыгралась миниатюрная гроза.
– Никто меня не просил, – сказал наконец скульптор. – Я просматривал это, – он показал на помятые бумаги в руках Бовуара, – и нашел там рисунок птички. Очень простой и очень красивый. Я высек ее на плече Морроу, незаметно, как вы сказали. Маленький подарок.
Он посмотрел на свои руки, потер их.
– Постепенно я проникся симпатией к Чарльзу Морроу. Я хотел, чтобы рядом с ним был кто-то для компании, чтобы он не страдал от одиночества. Кто-то, кто был близок ему при жизни.
– Безногая птичка? – спросил Бовуар.
– Рисунок там, среди бумаг. – Он снова показал на картонную папку.
Бовуар протянул папку Гамашу, сказав при этом:
– Ничего такого я там не увидел.
Гамаш закрыл папку. Он доверял Бовуару.
Такова жизнь: больше всего мы хотим заполучить то, что нам недоступно. Старший инспектор Гамаш вдруг очень захотел увидеть рисунок той птички.
Бовуар посмотрел на часы. Почти полдень. Ему нужно возвращаться – вскоре должен был состояться разговор с Дэвидом Мартином. И ланч.
Он осторожно потрогал лицо. В нем теплилась надежда, что шеф-повар Вероника простит ему брань. У нее был такой ошарашенный вид. Разве люди в кухнях не бранятся? Его жена бранилась.
– Глядя на вашу скульптуру, я вспоминал Родена, – сказал Гамаш. – Догадаетесь, какая его работа пришла мне на ум?
– Наверняка не «Виктор Гюго». Может быть, «Врата ада»?
Но скульптор явно говорил это не всерьез. Он задумался и через несколько секунд спросил:
– «Граждане»?
Гамаш кивнул.
– Merci, Patron. – Обвязанный ремнями невысокий скульптор чуть поклонился. – Но если бы его высекал Роден, то остальную семью – Джакометти.
Гамаш знал этого швейцарского художника с длинными, гибкими, чуть ли не пружинистыми пальцами, но не мог понять, что имел в виду Пелетье.
– Джакометти всегда начинал работать с огромным камнем, – объяснил Пелетье. – Он работал и работал. Выравнивал, очищал, отсекал все ненужное, все лишнее. Иногда он отсекал столько, что ничего и не оставалось. Скульптура исчезала полностью. Оставалась одна пыль.
Гамаш улыбнулся, поняв мысль скульптора.
Внешне Морроу были здоровыми, даже привлекательными. Но невозможно столько унижать других людей, не унижая себя. И внутри от Морроу ничего не осталось. Одна пустота.
