Макаллистер и Адам сидели в глубоких кожаных креслах, стоявших почти вплотную. Гудмэн и Кармен находились уже на полпути в аэропорт, а Моны Старк в здании Капитолия вообще не было.
— Странно как-то все получается, — устало проговорил губернатор. — Вы, внук, знакомы с Сэмом меньше месяца. Я же имею с ним дело много лет. Ваш дед давно стал частью моей жизни. Казалось, я уже привык ждать дня, когда свершится возмездие. Я желал Сэму смерти — за убийство ни в чем не повинных мальчиков. — Макаллистер прикрыл глаза, голос его звучал проникновенно, по-дружески. — А теперь уверенность куда-то пропала. Признаюсь, Адам, силы у меня на исходе.
Манера речи губернатора свидетельствовала о том, что он либо позволил себе предельную искренность, либо был незаурядным актером. Первое или второе?
— Какое благо принесет штату смерть Сэма? — спросил Адам. — Неужели в среду утром люди почувствуют себя осчастливленными?
— Нет. Но ведь вы принципиально против смертной казни. А я — за.
— Почему?
— В обществе должно быть соответствующее наказание за убийство. Поставьте себя на место Рут Крамер, и вы мгновенно ощутите разницу. Не забывайте о жертвах, Адам.
— О высшей мере можно спорить часами.
— Да. Оставим эту тему. Сэм сообщил вам что-нибудь новое о взрыве?
— Как его адвокат, я обязан промолчать, но ответ мой будет отрицательным.
— Он мог действовать один, я же не знаю.
— Имеет ли смысл гадать за день до казни?
— Честное слово, не знаю. Однако если бы у Сэма был сообщник, если бы ответственность за взрыв с ним разделил кто-то еще, я не допустил бы казни. Это в моей власти, вы понимаете. Пусть такое решение уничтожит меня как политика. Я устал от политики, мне надоело выступать вершителем человеческих судеб. Дайте мне правду, и Сэм останется жить.
— Но вы же верите, что рядом с Сэмом находился второй, вы сами об этом говорили. Так же полагал и агент ФБР, который вел расследование. Что мешает вам поступить в соответствии с собственным убеждением?
— Я должен знать точно.
— Выходит, всего одно слово, одно названное Сэмом имя — и росчерком пера вы отмените казнь?
— Нет. Но я назначу новое расследование.
— Этого не произойдет, губернатор. Я пытался. Я задавал Сэму десятки вопросов. Он все отрицал.
— Кого он покрывает?
— Не знаю.
— Может, мы и ошибаемся. О деталях взрыва он вам рассказывал?
— И опять, губернатор, я вынужден промолчать. Всю ответственность Сэм берет на себя.
— Тогда о каком помиловании мы говорим? Если преступник утверждает, что действовал в одиночку, чем я могу ему помочь?
— Помогите не убийце, а старику, которому в любом случае осталось не так уж много. Помогите ему, потому что этим вы совершите правое дело, потому что в глубине души вы сами этого хотите. Такой поступок требует мужества.
— Он меня ненавидит, верно?
— Да. Но все меняется. Подарите Сэму жизнь, и он станет самым искренним вашим сторонником.
Улыбнувшись, Макаллистер развернул полоску жевательной резинки.
— У вашего деда и вправду помутился рассудок?
— Наш эксперт уверен, что да. Мы с Гудмэном попытаемся убедить в этом и Слэттери.
— Понимаю. Но как в реальности? Вы провели рядом с Сэмом немало часов. Отдает он себе отчет в происходящем?
Сейчас откровенность может только навредить, подумал Адам. В конце концов, Макаллистер — не друг, не советчик.
— Он здорово сдал. Честно говоря, сомневаюсь, чтобы после всего лишь месячного пребывания на Скамье человек не потерял рассудок. Сэм попал в Парчман достаточно пожилым, и сейчас деградация налицо. Поэтому-то он и отказывается от интервью. В данный момент состояние деда вызывает только жалость.
В устремленном на собеседника открытом взгляде губернатора не было и тени недоверия.
— Какие у вас планы на завтра? — спросил он.
— Еще не решил. Все зависит от Слэттери. Я рассчитывал провести вторник с Сэмом, хотя, может быть, придется побегать.
— Вот номер моего личного телефона. Обязательно позвоните.
Отправив в рот ложку бобов, Сэм поставил поднос на край койки. Сквозь прутья решетки за ним наблюдал туповатый страж. Замкнутая в крошечном пространстве камеры, жизнь и без того давно стала мукой, но ощущать себя объектом пристального интереса постороннего, насекомым, было просто невыносимо.
