Как и прежде, слова Кэйхолла прозвучали спокойно и взвешенно:
— Наверное. Не помню. Я уже тогда знал, кто он такой. В чем дело?
— Я провел с ним вечер субботы и часть воскресенья. Он вышел на пенсию, купил небольшой док на Белой речке, принимает рыбаков.
— Рад за него. Беседа получилась интересной?
— Леттнер продолжает думать, что в Гринвилле ты действовал не один.
— Имен он не называл?
— Нет. По его словам, конкретного подозреваемого у ФБР не было. Их информатор, один из людей Догана, сообщил Леттнеру о каком-то новичке, который не состоял в банде. Взрыв осуществил именно этот парень, совсем молодой. Говорят, он приезжал из соседнего штата. Вот вся наша беседа.
— И ты этим россказням веришь?
— Я не знаю, чему верить.
— Какая, к дьяволу, сейчас разница?
— Говорю же: не знаю. Подобная информация могла бы помочь мне спасти твою жизнь, Сэм. Могла бы, и только. Я просто в отчаянии.
— А я, по-твоему, нет?
— Мне приходится хвататься за соломинку — и все зря.
— Выходит, в моей истории полно слабых мест?
— Ты и сам это знаешь. Леттнер говорит, что всегда в ней сомневался, потому что при обыске у тебя не обнаружили и следа взрывчатки. Не был ты связан и с предыдущими взрывами. Уин сказал, что ты не подходишь на роль человека, решившего на свой страх и риск объявить евреям маленькую войну.
— Леттнеру, гляжу, ты все-таки веришь.
— Верю. В его рассуждениях есть смысл.
— Ответь-ка на пару простеньких вопросов, малыш. Что, если бы я поведал тебе о том, другом? Если бы назвал его имя, адрес, номер телефона и указал группу крови? Что бы ты стал делать?
— Прежде всего прекрати орать, Сэм. Я завалил бы суды ходатайствами и апелляциями. Поднял бы на ноги всю прессу, и она грудью бы встала на твою защиту. Я нашел бы чиновника, который выслушал бы меня.
Кэйхолл кивнул, как бы поощряя буйную фантазию ребенка.
— Ничего не выйдет, Адам, — ровным голосом сказал он. — Осталось три с половиной недели. Ты же знаешь законы. Нет смысла тыкать пальцем в того, чье имя прежде ни разу не упоминалось.
— Законы я знаю, но все-таки попробовал бы.
— Бесполезно. И не пытайся.
— Кто он?
— Его не существует.
— Еще как существует.
— Откуда берется такая уверенность?
— Я очень хочу верить в то, что ты невиновен. Для меня это важно, Сэм.
— Говорю же, я невиновен. Я установил бомбу, но не имел ни малейшего намерения убивать.
— Зачем тогда бомба? Для чего было взрывать синагогу, дом Пиндера? Там же находились люди.
Сэм пыхнул сигаретой и молча опустил голову.
— В чем причина твоей жестокости, Сэм? Где ты научился ненавидеть чернокожих, евреев, католиков — тех, кто хоть самую малость не похож на тебя? Этот вопрос ты себе не задавал?
— Нет. И не собираюсь.
— Понимаю. Ты есть ты. Ты — натура цельная, ясно. С этим ты родился и ничего поделать не можешь. Гены. С ними ты гордо ляжешь в могилу.
— Это мой образ жизни. Другого я не знаю.
— Но что же тогда случилось с моим отцом? Почему яблоко упало так далеко от яблони?
Затушив окурок, Кэйхолл уперся локтями в стол, вокруг прищуренных глаз собралась густая сетка морщинок. Лицо Адама находилось прямо перед решеткой, но Сэм не смотрел на внука. Взгляд его был направлен вниз.
— Вот оно. Опять Эдди. — Фраза прозвучала непривычно глухо.
— Что-то в его воспитании оказалось упущенным, так?
— Эта тема никакого отношения к газовке не имеет. Или я ошибаюсь? Не связана она и с ходатайствами, апелляциями, протестами. Мы тратим время впустую, Адам.
— Ну же, Сэм, наберись мужества. Скажи, что у тебя не вышло с Эдди. Разве ты не объяснял ему, кто такие ниггеры? Не учил его ненавидеть чернокожих сверстников? Жечь кресты? Может, ты не брал Эдди с собой на суды Линча? В чем причина?
— О том, что я состоял в Клане, Эдди узнал лишь по окончании школы.
— Почему же? Было стыдно признаться? Но ведь деяния предков являлись предметом семейной гордости, так?
— Про предков в доме не говорили.
— Опять-таки — почему? Ты же член Клана в четвертом поколении, корни вашей ненависти к чернокожим уходят во времена Гражданской войны, по твоим же словам.
— От них я не отказываюсь.
— Неужели ты не сажал Эдди на колени, не показывал ему фотографии из старого альбома? А как же вечерние сказки о героических Кэйхоллах, белых капюшонах и великих магах? Должен же отец делиться с сыном преданиями о славном прошлом?
— Повторяю, о прошлом мы не говорили.
— Хорошо. Но когда Эдди повзрослел, ты не пытался обратить его в свою веру?
— Нет. Эдди был другим.
— Другим? Не умел ненавидеть?
За перегородкой раздался надсадный кашель. Лицо Сэма побагровело, он стал жадно хватать воздух ртом. Поднявшись со стула, уперся руками в колени. Мучительный приступ продолжался, на цементный пол летели сгустки мокроты. Наконец Кэйхолл медленно выпрямил спину, по багровым минуту назад щекам разлилась мертвенная бледность. Он перевел дух, подрагивавшей рукой достал из пачки сигарету, закурил. Лучшее лекарство от бронхита — табак.
