— Основное занятие Марии-Антуантетты, наряду со временем, которое она проводит со своими любимыми детьми, — написание шифрованных писем, — сообщила мне мадам дю Плесси, когда я перед сном натирала ей ноги спиртом. С некоторого времени у нее появились проблемы с ногами из-за долгого стояния. По вечерам у нее распухали щиколотки.
— Не понимаю, зачем покои полны диванов и шезлонгов, если никто не отваживается на них сесть, — ворчала я себе под нос.
— Дорогая, это этикет. Королева предпочитает стоять, потому что слишком нервничает, чтобы сидеть, а в ее присутствии никому не позволено сидеть, — возразила на это мадам дю Плесси.
Вскоре после этого мадам Франсине стало легче — королева часами сидела за своим письменным столом и шифровала и расшифровывала длиннейшие послания.
Мария-Антуанетта вообще больше не прихорашивалась.
— Пудра, румяна и косметика лежат в ее шкатулках, а роскошные платья висят в шкафу. Парики надеваются только для приемов в честь иностранных послов, — поведала нам ее старшая камеристка верная мадам Кампан.
В будни Мария-Антуанетта носила только скромные темные платья.
Для ее поредевших волос достаточно было услуг одной горничной; придворный парикмахер уже давно сбежал за границу, так же как и портниха Роза Бэртэн.
Графиня дю Плесси иногда помогала королеве с письмами, она часто копировала их.
Труднее всего было незаметно вынести бумаги из Тюильри.
Страницы засовывали в карман плаща слуги или между одеждой, которую сдавали в починку.
Мадам Франсина предложила королеве мои услуги. Это задача была мне очень по сердцу.
— Демуазель Берто чрезвычайно сообразительная и верна его величеству, — нахваливала меня графиня, чтобы Мария-Антуанетта поручила мне это дело.
Так я и удостоилась чести выносить дюжины посланий из дворца. Ни одному сторожевому посту ни разу не удалось найти при мне изобличающие бумаги.
Граф Аксель фон Ферзен разъезжал по Европе от одного двора к другому, чтобы придать особое значение просьбам Марии-Антуанетты к другим государям. К письмам королева всегда прилагала особый листок, предназначенный только для Акселя фон Ферзена.
В нем она пользовалась обращением «любимейший мужчина» или «любимейший человек на свете», как она призналась мадам Франсине, смущаясь, словно влюбленная девочка.
Придворная жизнь с ее интригами после убийства моего сына стала мне совершенно безразлична. Я не испытывала ни надежды, ни страха, только невыразимую пустоту. Я механически выполняла свою ежедневную работу, которая меня давно уже не занимала, но для других занятий мне не хватало жизненной энергии. Я замечала все, что происходило вокруг меня, но так, будто это было уже не в моей жизни. Охотнее всего я забилась бы, как зверь, в свою нору, и ждала, когда все это кончится.
— Смерть ребенка разбила ей сердце, — услышала я, как однажды мадам Франсина говорила с демуазель Элен, — и я боюсь, что на душе у нее все еще хуже. Хотелось бы мне помочь ей.
— Это только Господу под силу, — ответила набожная пожилая камеристка.
Я быстро ретировалась, чтобы не смутить их.
О каком Боге могла идти речь? Может, о том, который допустил, чтобы моего невинного ребенка лишили жизни? Где же Он был, когда убивали моего малыша? Тогда я думала, что никогда больше не смогу довериться Богу.
Королева сидела день и ночь за письменным столом и сочиняла трогательные, но бесполезные просьбы.
Так трагически провалившийся в Варенне побег стал очень тяжелым ударом для несчастной Марии-Антуанетты.
— Все ведь было так хорошо продумано и распланировано по минутам — почему же нам все-таки ничего не удалось? — в глубоком отчаянии спрашивала она себя. — Мы были почти на границе. Другим, той же графине Корф, побег ведь удался, и по тому же самому маршруту.
Королева совсем обессилела.
— Если бы только герцог де Шуазёль немного дольше подождал в Понт-Сом-Весле. И если бы он в другом месте не приказал гусарам отойти. Но самое ужасное то, что мой супруг запретил гусарам в Варенне пробиваться вместе с нами сквозь толпу.
Королева взволнованно расхаживала по своим покоям.
— Ну и что, если бы сбили с ног нескольких из них? Неужели королю пара крестьян дороже, чем я, его сестра и наши дети? Я так сердита на полковника за то, что он не воспротивился смехотворному приказу моего мужа и не освободил нас всех.
Герцог де Коиньи в свое время дал совет Людовику взять с собой отставного офицера, знающего эту местность.
— Такой человек может оказать вам неоценимую услугу как проводник, сир. Он знает каждую тропинку, и возможным преследователям пришлось бы туго.