В альтернативной реальности нового романа Александры Шалашовой Советский Союз не распался, но его приметы не слишком заметны героям – они переживают глубокий внутренний кризис и погружены в воспоминания о случившейся с ними в прошлом катастрофе. Однако граница между «помнить» и «забывать» в этом мире зыбка и условна: здесь каждый может быть подвергнут воздействию Читателя, устройства нейрокоррекции, и оказаться всеми забытым.Говорят, ‹…› что о человеке, которого допрашивают с помощью Читателя, все забывают. Он просто выпадает из памяти, будто и не было его. Говорят, что это милосердно – что жена не будет помнить о муже, сидящем в тюрьме, а значит, не будет страдать. Говорят, что это одно из самых главных изобретений современности. Поэтому в суд непременно зовут свидетелями всех значимых в жизни человека людей.В центре – история сложных и болезненных отношений педагога и ученика. Учитель обещает Леше новую жизнь вне детдома – и создает сообщество детей, объединенных идеями свободы и всеобщего равенства вне государства. Леша глубоко и искренне привязывается к учителю, пока однажды тот не совершает предательство. Кажется, помочь забыть о предательстве может только Читатель. Но что, если машина даст сбой – и навсегда расстаться с прошлым окажется невозможным? Герой становится перед непростым выбором – остаться обычным человеком или продолжить путь своего учителя? Читатель, прозревая его точно открытую книгу, позволяет ему сделать этот выбор.Что с памятью творится.Словно лужица тьмы поднялась с пола и накрыла, когда не ждал.А нужно думать, тренировать себя даже во тьме – но только как можно это делать, когда в ней нет и меня тоже, когда сам по себе исчезаю?Для когоДля широкого круга читателей: всех, кто интересуется современной русскоязычной прозой.
Редактор
Издатель
Главный редактор
Руководитель проекта
Художественное оформление и макет
Корректоры
Компьютерная верстка
© А. Шалашова, 2024
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024
Снилось, что сошел с ума, долго ходил по какому-то помещению, швырял предметы, плакал, рыдал в голос – люди, знакомые люди отворачивались, стыдились меня. Потом извинялся почему-то перед мамой – все удивляются, что я помню ее лицо, почему за тридцать лет не истаяло, не исчезло, но оно становится только отчетливее, приобретает мои некрасивые, но определенные черты – она стояла мрачная, и я понимал, что дело не в извинениях, хотя, конечно, можно попросить прощения, – а в том, что я сошел с ума навсегда и неясно, как теперь быть со мной: запереть дома, как чудовище, как больное животное, которому к людям нельзя? Или отпустить, чтобы разнес к черту мир, который не нравился и ей, который ее тоже довел? Ведь так и не узнал, почему она прыгнула.
Потом понял, что во сне она была не мертвая, как будто и не было балкона никогда.
Пять лет не приближался к лагерю, поляне, Кадошскому маяку, ручью нашему, но однажды не выдержал, возвращаясь домой откуда-то, – нарочно сошел на остановку раньше и скользнул взглядом вдоль ручья: конечно, они там.
Ребята, низко наклоняясь, поднимают камешки со дна ручья, сначала сами придирчиво рассматривают, проверяя что-то, а потом несут
Он стоит по колено в воде – не холодно? Раньше нельзя было переохлаждаться. Берет в ладони принесенные детьми камни. Потом ударяет камешки один о другой – выходит музыка.
Он и мне показывал.
Можно несколько октав выложить, говорит он, и вот так бьешь слегка, тихонечко – получается нота.
Не слегка, блин, вовсе даже не слегка, что ты говоришь такое – некоторые камни нужно бить резко, горько, потому что иначе они не зазвучат, они капризные; а некоторые – нежные, с ними нужно ласково, тонкими женскими пальчиками: поглаживаешь больше, не бьешь.
Ну?
Почему ты им не скажешь?
Или все забыл, все забыл без меня?
ВОВСЕ ДАЖЕ НЕ СЛЕГКА, ДА?
НАОТМАШЬ.
ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?
Меня слушают камни, начинают мелодию.
Ручей струится.
Музыка бежит.
Камни поют.
– Видите, – с удовольствием говорит Лис, – нас и прохожий остановился послушать.
Но ведь нет никого, мало кто решится от дороги выйти к ручью, или –
Или это я прохожий, незнакомый прохожий?
Ты видишь, что у меня тоже отросла короткая бородка – как и у тебя в лучшее, прошедшее время, потому что в нашу последнюю встречу ты был гладко выбритым, даже с заметными ранками от неосторожного лезвия, что все больше выдавало того, кто редко бреется: руки не привыкли к упругим, плотным движениям.
В твоих волосах теперь больше седого, чем рыжего, – седина и раньше была, я просто не думал, что так –
