Глаза тем временем уже заволокло прозрачной, искажающей всё пеленой, а маленькие капли начинали пытаться выскользнуть наружу. Вытереть их Лия даже не пыталась — руки, как и нож, были испачканы в луке. А слёзы тем временем текли и текли, капая на стёкла очков, стекали вниз по скулам — Лия чувствовала на губах их солёный резкий вкус.
Она бы и рада была выплакаться, но это были простые луковые слёзы. Лие стало обидно. Она не могла даже плакать. Насколько же сильно её надломила сложившаяся ситуация, что она не могла заплакать — прежде проблем с этим у неё не было.
Глотая слёзы, которые всё не желали останавливаться, Лия вдруг вспомнила, как она плакала на кафедре в последний рабочий день Ильинского, когда он подарил ей надежду на счастье — золотую цепочку и серебряный ключ.
«Где же сейчас твоя Страна Снов? — подумала Лия, беря предпоследнюю луковицу. — Неужели боги Кадата столь жестоки?» — Она подняла руку и сдёрнула с лица очки — сейчас от них всё равно не было никакого толку.
— Чего плачешь? — вдруг раздался за спиной голос, от звука которого Лия вздрогнула и резко повернулась.
В дверном проёме, который находился рядом тропинкой к береговым сетям, стоял Ильинский.
— Лук режу, — поспешно бросила Лия, отворачиваясь. Сейчас ей не хотелось, чтобы Вадим Борисович видел её такой. Жалости от него она точно не хотела.
Нет.
Краем затуманенных слезами глаз она заметила — даже больше почувствовала, как Ильинский дёрнулся было, словно хотел её успокоить, прижать к себе, зарыться пальцами в её пушистые волосы, но в последний момент остановился.
Вместо этого он пожал плечами и, пройдя мимо неё, уселся на один из стоявших возле печи стульев.
Однако, Лия всё же успела заметить щемящую сердце пустоту в его глазах.
Глядя на то, как Ильинский сидит, задумчивый и почти печальный, Лия невольно подумала о том, что было бы, если бы она тогда нажала на курок…
Это было бы сродни тому, если бы она вырвала себе сердце и положила его на разделочную доску, пропитанную жгучим луковым соком.
Лия вдруг испугалась сама себя и даже на несколько мгновений положила на стол нож, глядя на собственные чуть подрагивающие от смешения тепла и холода руки, заляпанные луком, солью и ещё бог весть чем.
«Лучше не думать об этом, — решила Лия, снова беря нож и продолжая резать. — А то я сейчас упаду перед ним на колени». — Она чуть повернула голову и посмотрела на Ильинского, который сидел, повернувшись боком к печке и, держа в одной руке сигарету, пальцами другой чесал себе голень — как раз ту, которую два года назад ему лечила Лия.
Это так возмутило её, что она не сдержалась. Она хорошо помнила ту трофическую язву, которая ужаснула её на первом курсе.
— Может быть, не надо чесать ногу? — осторожно произнесла Лия. — Руки-то не самые чистые. — Её реплика не имела никакого второго дна — руки Ильинский в самом деле мыл не так уж часто.
— Отстань, а? — резко произнес Ильинский, поворачиваясь к ней так быстро, что с кончика его сигареты сорвался стержень пепла, который, прочертив полукруг, упал на деревянный пол кухни. — Сколько можно уже!
— Я вообще-то до этого вам ничего не говорила, — огрызнулась Лия, возвращаясь к прерванному занятию. — И что такого в заботе и внимании?
Раньше вам это нравилось.
Этот вопрос она задала больше самой себе, чем Ильинскому, но неожиданно Вадим Борисович решил на него ответить:
— Поменьше бы этой заботы, — губы Ильинского искривила какая-то горькая болезненная усмешка, — тогда и душа бы у меня не так болела.
«Да что не так-то с твоей душой?!» — хотела воскликнуть Лия, но слова так и остались лишь мыслью, которая пленной птицей билась в сознании — к чему вообще это было сказано?
— Не хотите поговорить, Вадим Борисович? — Собственный голос показался Лие каким-то грубым и чужим. — Чтобы не было недосказанности.
— Нет, не хочу, — отрывисто бросил Ильинский.
Он резко поднялся со стула, затушил сигарету и быстро вышел из столовой.
Ей оставалось только смотреть, как его крупная фигура в камуфляжном костюме стремительно удаляется по направлению к жилым домикам. Ильинский шёл, склонив голову, и от него — Лия ощущала это всей кожей, всем своим существом, исходил отчётливый шлейф негодования и какой-то странной обречённости.
Такой шлейф, заполняющий собой всё пространство, вытесняя из него все надежды и мечты, появлялся, когда он пел соло песни о любви, разлуки и смерти.
Лия как будто наяву услышала высокий, с позвякивающей хрипотцой голос Ильинского, поющего слова:
— …но я устал, окончен бой, беру портвейн, иду домой. Окончен бой, зачах огонь, и не осталось ничего, а мы живём, а нам с тобою повезло назло! — это назло он всегда пел яростно, его голос буквально подлетал на самых высоких нотах, а потом резко срывался вниз, унося с собой нечто, что мучило Вадима Борисовича.
Он пел великолепно, как птица Сирин[6]. Увы, но больше он никогда не запоёт над её головой. Ведь Сирин поет только счастливым людям. А сама приносит несчастья.
