Едва из вида пропали шпили городских храмов, я скомандовал привал. Атари привычно расседлал лошадей и занялся обустройством стоянки. Пока на поляне разгорался костер, чуть поодаль от огня Атари сложил охапки подсохшей травы, на которой расположились мы с Юко. И пока я пытался сообразить, о чем стоит спросить (а о чем возможно и не стоит спрашивать) нареченную своего слуги, Руэна с совершенно непроницаемым видом взялась за готовку. Для начала она поставила котелок на огонь. Пока вода покрывалась по краям мелкими пузырьками, оберегающая задумчиво изучала большую копченую рыбину. Покрутив её и для чего-то посмотрев ей в глаза, Руэна вздохнула и кинула рыбу в кипяток. Над поляной поплыл запах копченостей. Дальше оберегающая бросила в котелок рис, потом горсть муки. Когда она достала яйца и занесла одно из них над котелком, Атари не выдержал, подошел и схватил Руэну за кисть.
— Госпожа, а ты точно повар? Что ты сейчас готовишь?
— Рагу! — с ехидцей в голосе отозвалась Руэна, вырвала руку и разбила яйцо о край котелка.
— Какое еще «рагу»? — недоуменно переспросил Атари.
— Ирландское, конечно! Кстати, а у нас есть водяная крыса?
Атари вежливо покивал оберегающей и осторожно, стараясь не поворачиваться к Руэне спиной, отступил ко мне.
— Господин, мне кажется, она не та, за кого себя выдает! — сказал он шепотом. — И ещё она хочет нас отравить…
Я усмехнулся и поднял ладонь в успокаивающем жесте.
— Она нас не отравит, разве что случайно. И даже это приведет нас к неминуемой победе. Ты лучше присядь и расскажи о своей невесте.
Атари сел, задумчиво почесал в затылке и ответил:
— Господин, я прошу прощения, но мы, в общем-то, с ней незнакомы…
Признаюсь, ни появление живой девушки в могиле, ни путешествие с ней в варианты будущего не приводили меня в такое изумление, как эти слова. Атари. Напичканный уложениями таррана и болезненно непримиримыми понятиями о чести, соблюдающий абсолютно все правила приличий (в том числе устаревшие и необязательные) Атари. Не знаком с невестой.
До этого момента Юко сидела на своей охапке соломы, словно проглотив жердь. Но после слов Атари её будто прорвало. Выставив в сторону жениха указательный палец, как стилет, она выкрикнула:
— Ты! Ты неотёсанная деревенщина. Ты обещал мне жизнь при дворе! Что из деревни я наконец-то выберусь в столицу пусть и не старшего, но таррана. Что вечером над моей постелью будут шелестеть шелка, а не жужжать комары…
— Но Юко…
— А теперь, после четырёх дней в дороге, за десять шагов до городских ворот ты увозишь меня в лес, сажаешь на охапку соломы и говоришь, что меня не знаешь?! О, ты действительно не знаешь меня!
Я украдкой взглянул на Руэну. На ее губах расплывалась довольная улыбка. А Атари тем временем попытался вставить несколько слов:
— Мой господин…
— Твой господин мне не указ. Я подданная Сента!
— Но твой отец…
— И мой отец мне не указ, его лишили всех прав и изгнали из таррана. Его — не меня!
Девушка сердито тряхнула головой и на сбившихся волосах промелькнула маленькая серебряная заколка с эмалированной хризантемой. Я широко раскрыл глаза и спросил, не скрывая удивления:
— Юко, ты что, прорицательница?
Девушка открыла рот, потом закрыла и, наконец, молча кивнула.
— Так, садитесь оба тут, — я махнул рукой перед собой. — И рассказывайте подробно, что произошло на этой вашей деревенской свадьбе…
Тюбан (яп.
Флаги в руках знаменосцев трепетали под порывами тёплого ветра. Пока мы спускались с храмового холма, свадебную процессию настиг небольшой дождь. Брат со смехом укрывал накидкой молодую жену от холодных капель, а я крикнул ему:
— Ичиро, Ханако, не прячьтесь от счастья, дождь — хорошая примета!
