Когда мы возвратились из церкви, Дэвида отвели наверх и заставили лечь, хотя он все время протестовал, уверяя, что уже совсем пришел в себя. Его отец попросил Дирика пройти в его кабинет. Я как раз поднимался наверх, когда мой коллега появился на лестнице и спросил, не угодно ли мне посетить мастера Хоббея.
Хозяин Хойлендского приорства сидел за своим столом с серьезным выражением на лице. Он негромко попросил меня сесть, взял песочные часы и перевернул их, с печалью наблюдая за течением песчинок.
— Итак, мастер Шардлейк, — промолвил он ровным тоном, — вы видели, что у моего сына… что сын мой болен. Этот факт мы всегда старались держать при себе. Он всегда чрезвычайно угнетал мою жену: зрелище его припадков поражает ее в самое сердце. За исключением членов семьи, о его болезни знал только Фальстоу. По милости божьей, у Дэвида никогда еще не было припадка в присутствии слуг. Мы скрывали его болезнь даже от мастера Дирика. — Николас грустно улыбнулся своему адвокату. — Простите меня за это, Винсент. Но теперь о ней знают все. Эттис и его компания сегодня будут весь вечер осмеивать Дэвида в деревенской таверне…
Опустив часы на стол, он сжал пальцы в кулак.
— Насколько я понимаю, Хью уже какое-то время известно о болезни Дэвида, — заметил я.
— Первый приступ случился у моего сына сразу же после того, как к нам переехали Хью и Эмма… когда мы еще жили в Лондоне.
— Однако вы, тем не менее, хотели выдать Эмму за вашего сына. А заключать брак подопечного с лицом, подверженным такой болезни, как падучая, не разрешается.
— Девушка умерла, — резким тоном напомнил Дирик.
И он беспокойно поглядел на Николаса, словно бы опасаясь того, что тот может наговорить больше, чем следует. Но что еще он мог бы сказать?
Я повернулся к Хоббею:
— Так, значит, Хью все время держал это в секрете?
Хозяин дома кивнул, но теперь глаза его смотрели на меня с настороженностью:
— Он согласился молчать и никому не рассказывать. И сдержал свое обещание.
— Сложно возлагать подобную обязанность на мальчика, — покачал я головой.
— Сам факт его молчания, бесспорно, свидетельствует о его верности семье, — вставил Винсент.
— Но ваше явление сюда и все это дело, — в голосе Николаса прозвучала гневная нотка, однако он немедленно овладел собой… — все это подвергло мою жену и сына огромному напряжению. И я полагаю, что именно это послужило причиной приступа Дэвида.
Однако потом он взял себя в руки и продолжил:
— Я бы попросил вас в порядке милосердия не сообщать об этом в Опекунский суд и не раскрывать наш секрет в Лондоне.
Я внимательно посмотрел на него. На лице Хоббея читалось тихое отчаяние. Губы его на мгновение дрогнули.
— Мне надо подумать, — ответил я.
Николас и Дирик переглянулись, и мастер Хоббей вздохнул:
— Мне пора идти, необходимо отдать еще несколько распоряжений в отношении охоты.
— Вы по-прежнему уверены в том, что эти приготовления разумны? — спросил мой оппонент.
— Да. Я не склоню головы, — отозвался хозяин с долей прежней твердости. — Я встречу моих гостей. И вы, Винсент, должны присутствовать, как подобает моему адвокату. Мастер Шардлейк, — повернулся он ко мне, — а вы примете участие в охоте?
Я помедлил, сознавая, что имею дело с пересмотром тактики, попыткой задобрить меня. Но потом кивнул:
— Благодарю вас. Охота избавит мои члены от скованности, которую я ощущаю после дней, отданных верховой езде.
Николас встал. Он казался предельно уставшим.
— Возьмите с собой своего клерка, если он захочет, — предложил он. — A после охоты прибудут сэр Квинтин и его сын. Мне следует оказать им подобающее гостеприимство.
Вернувшись в отведенную мне комнату, я тяжело опустился на постель. Следует ли мне сообщать о болезни Дэвида Сиротскому суду? Я не имел желания делать это. Но в какой мере жизнь в этой тесной семье при таком секрете повлияла на Хью? Через некоторое время, после новых раздумий, я вышел в коридор и постучал в дверь комнаты Кертиса.
Он открыл ее почти сразу:
— Мастер Шардлейк, входите.
Я последовал за ним в его уютную комнату. В ней было темно — полуприкрытые ставни не пропускали внутрь яркий дневной свет. На столе лежала открытая книга, «Утопия» Томаса Мора.
— Решили дать Томасу Мору еще один шанс? — спросил я.
— Да, вчера вечером. Увы, мастер Шардлейк, я по-прежнему считаю его фантазером. A Сэм Фиверйир говорил, что, будучи лордом-канцлером, он сжег многих добрых людей, посчитав их еретиками.
— Да, это так.
— Тогда какое он имеет право клеймить ужасы войны?
Я подумал, что из этого юноши мог бы получиться настоящий ученый, но вслух сказал другое:
— Фиверйир исчез.
Подойдя к окну, юноша посмотрел наружу сквозь ставни:
— Да, я привык видеть эту странную маленькую физиономию. Мне сказали, что мастер Дирик отослал его назад в Лондон.
— Очевидно, по срочному делу. Он уехал сегодня утром. — Чуть помедлив, я добавил: — Я видел, как он бежал вчера вечером по лужайке.
Хью повернулся ко мне, но лицо его оставалось бесстрастным:
— Мастер Дирик позвал его.
— Я не слышал никакого зова. Но кто-то, как я слышал, воскликнул: «Нет!»
