А девушки вмиг окружили его неистово пляшущим хороводом и, видимо желая его раззадорить погоней, тут же разбежались, как стадо серн. Но Виниций остался на месте – сердце колотилось, он едва мог вздохнуть. Хотя он разглядел, что Диана – это не Лигия и вблизи даже не похожа на нее, впечатление было чересчур сокрушительным и отняло у него силы. Его внезапно пронзила такая невыносимая тоска по Лигии, какой он еще не испытывал, и любовь могучей, всепоглощающей волной хлынула в его сердце. Никогда не виделась ему Лигия более милой, чистой и любимой, чем в этой роще безумств и гнусного разврата. Минуту назад он сам хотел испить из этой чаши и участвовал в этом разгуле чувственности и бесстыдства, а теперь отвращение и ужас сковали его. Он задыхался от омерзения, грудь его томилась по чистому воздуху, глаза – по звездам, не затемненным густою листвою этой страшной рощи, и он решил бежать. Но едва сделал шаг, как перед ним оказалась фигура с окутанной покрывалом головою и, положив руки ему на плечи, обдавая горячим дыханием его лицо, зашептала:
– Я люблю тебя! Идем! Нас никто не увидит. Поскорей!
Виниций словно очнулся ото сна.
– Кто ты?
А она, прижавшись грудью к его груди, твердила свое:
– Поскорей! Смотри, как тут пустынно. Я тебя люблю. Идем!
– Кто ты? – повторил Виниций.
– Угадай!
С этими словами она, не снимая покрывала, приникла губами к его губам, со страстью привлекая к себе его голову, но вдруг у нее как бы не хватило дыхания, и она оторвалась от его уст.
– Заклинаю любовью! Это ночь забвения! – шептала она, жадно глотая воздух. – Сегодня можно… Я твоя!
Но Виниция этот поцелуй обжег ужасом и пробудил новую волну отвращения. Душа его и сердце были далеко, во всем мире для него не существовало ничего, кроме Лигии.
И, отстраняя от себя окутанную покрывалом фигуру, он сказал:
– Кто бы ты ни была, я люблю другую и не хочу тебя.
А она, склонив к нему голову, шепнула:
– Откинь покрывало!
Но в этот миг зашелестели рядом листья миртов – и фигура исчезла, как сновидение, лишь раздался вдали странный и зловещий ее смех.
Перед Виницием стоял Петроний.
– Я все слышал и видел, – сказал он.
– Уйдем отсюда, – попросил Виниций.
И они пошли. Миновали сияющие огнями лупанарии, рощу, цепь конных преторианцев и разыскали носилки Виниция.
– Я с тобой, – сказал Петроний.
Они сели вместе. Всю дорогу оба молчали. Лишь когда вошли в атрий в доме Виниция, Петроний спросил:
– Ты знаешь, кто это был?
– Рубрия? – ужаснулся Виниций, содрогаясь от мысли, что то была весталка.
– Нет, не она.
– Так кто же?
– Огонь Весты осквернен, – сказал Петроний, понизив голос, – Рубрия была с императором. А с тобою говорила… – И он заключил еще тише: – Божественная Августа.
Наступила пауза.
– Император не мог, – сказал Петроний, – скрыть от нее своей страсти к Рубрии, и она, возможно, хотела отомстить, а я помешал вам, ибо мне было ясно: если бы ты, узнав Августу, ее отверг, ты бы погиб: ты, Лигия, а может быть, и я.
– Мне несносны Рим, император, пиры, Августа, Тигеллин и все вы! Я задыхаюсь! Я не могу так жить, не могу! Ты понимаешь? – вспылил Виниций.
– Ты теряешь голову, рассудок, сдержанность! О Виниций!
– Я люблю только ее!
– Ну и что с того?
– А то, что я не хочу другой любви, не хочу знать вашей жизни, ваших пиров, вашего бесстыдства и ваших бесчинств!
– Что с тобою творится? Ты стал христианином?
И тут молодой патриций схватился обеими руками за голову и в отчаянии стал повторять:
– Еще нет! Еще нет!
Петроний отправился домой, пожимая плечами, глубоко раздосадованный. Теперь и он увидел, что они с Виницием перестали друг друга понимать и что между ними пролегла пропасть. Когда-то Петроний имел на юного воина огромное влияние. Он был для Виниция образцом во всем, и нередко бывало достаточно нескольких иронических его слов, чтобы удержать племянника от чего-то или на что-то побудить. Теперь от этого влияния ничего не осталось, Петроний даже не пытался прибегать к прежним приемам, сознавая, что его остроумие и ирония скользнут без следа по новым доспехам, которыми одела душу Виниция любовь и встреча с этим загадочным христианским миром. Опытный скептик понимал, что ключ к этой душе им утрачен. Это наполняло его досадой и даже опасениями, которые только усилились после событий этой ночи. «Если тут со стороны Августы не мимолетное увлечение, а более прочная страсть, – думал Петроний, – то будет одно из двух: либо Виниций перед нею не устоит, и тогда его может погубить любой пустяк, либо, что ныне вероятней, он воспротивится, и тогда он погиб наверняка, а с ним, возможно, и я, хоть бы потому, что я ему родственник и Августа, проникшись неприязнью ко всей семье, начнет оказывать поддержку Тигеллину…» И так и этак получалось худо. Петроний был человек мужественный, смерти он не боялся, но, ничего от нее не ожидая, отнюдь не спешил ее накликать. После долгих размышлений он решил, что всего разумнее и безопаснее будет выпроводить Виниция из Рима в путешествие.
