– О нет, Лигия! – воскликнул Виниций. – Клянусь тебе, никогда еще не была жена в доме мужа так почитаема, как будешь ты в моем доме.
С минуту они шли молча, счастье переполняло их сердца, они влюбленно глядели друг на друга, оба прекрасные, как божества, созданные вместе с цветами самою весной.
Наконец они остановились у кипариса, высившегося недалеко от входа в дом. Лигия прислонилась к его стволу, а Виниций опять начал ее просить дрожащим от страсти голосом:
– Вели Урсу пойти в дом Авла, забрать твои вещи и детские игрушки и перенести ко мне.
Но она, заалевшись, как роза или как утренняя заря, возразила:
– Обычай велит другое…
– Я знаю. Положено, чтобы их вслед за невестой внесла пронуба[25], но ты сделай это для меня. Я заберу эти вещицы на свою виллу в Анции, и они будут мне напоминать о тебе.
И, сложив руки, он стал повторять просительно, как ребенок:
– Помпония на днях вернется, так сделай это, божественная, сделай, драгоценная моя!
– Пусть Помпония поступит, как ей будет угодно, – ответила Лигия, еще сильнее покраснев при упоминании о пронубе.
И они снова умолкли, оба от страстного чувства едва могли вздохнуть. Лигия стояла, опершись спиною о кипарис, лицо ее белело в его тени как лилия, глаза были опущены, грудь часто вздымалась, а Виниций глядел на нее, меняясь в лице и бледнея. В полуденной тишине они слышали биение своих сердец, упоение любви превращало для них этот кипарис, эти миртовые кусты и беседку с плющом в райский сад.
Но вот в дверях дома показалась Мириам и пригласила их на полдневную трапезу. Они сели между апостолами, а те глядели на них с нежностью как на молодое поколение, которое после их смерти будет хранить и сеять далее семена нового учения. Петр преломил и благословил хлеб, на всех лицах светилось спокойствие, – казалось, бедная эта комнатушка озарена безграничным счастьем.
– Гляди сам, – молвил наконец Петр, обращаясь к Виницию, – неужто же мы враги жизни и радости?
И Виниций ответил:
– Вижу, что ты прав, ибо никогда я не был так счастлив, как среди вас.
Вечером того же дня Виниций по дороге домой, проходя по Форуму, заметил у поворота на Тускуланскую улицу позолоченные носилки Петрония, которые несли восемь вифинцев; остановив носильщиков взмахом руки, он подошел и заглянул под опущенные занавески.
– Желаю тебе приятных и сладких снов! – воскликнул он со смехом, обращаясь к дремавшему Петронию.
– Ах, это ты! – сказал, просыпаясь, Петроний. – Да, я вздремнул, ведь ночь я провел на Палатине. Теперь вот хочу купить себе что-нибудь для чтения в Анции. Что слышно нового?
– Ты ходишь по книжным лавкам? – спросил Виниций.
– Да, хожу. Не хочется делать беспорядок в своей библиотеке, поэтому на дорогу я запасаюсь особо. Кажется, вышли в свет новые вещи Музония и Сенеки. Еще я ищу Персия и одно издание эклог Вергилия, которого у меня нет. Ох, как я устал, как болят руки от свитков, которые приходится снимать со стержней. Стоит попасть в книжную лавку, любопытство разбирает, хочется посмотреть и то, и другое… Был я у Авирна, у Атракта в Аргилете, а до них еще побывал у Сосиев на Сандальной улице. Клянусь Кастором, смертельно хочу спать!
– Ты был на Палатине, так это я тебя должен спросить, что нового. Или знаешь что? Отошли носилки и футляры со свитками и пойдем ко мне. Поговорим об Анции и еще кое о чем.
– Согласен, – ответил Петроний, выходя из носилок. – Ты же, конечно, знаешь, что послезавтра мы едем в Анций.
– Откуда мне знать?
– На каком свете ты живешь? Значит, я первый сообщаю тебе эту новость? Да, да, послезавтра утром будь готов. Горох с оливковым маслом не помог, платок на толстой шее не помог, и Меднобородый охрип. А раз такое дело, медлить нельзя. Он клянет Рим с его воздухом на чем свет стоит, он хотел бы сровнять его с землей или уничтожить огнем, подавай ему поскорее море. Говорит, что запахи, которые ветер доносит с этих узких улочек, вгонят его в гроб. Сегодня во всех храмах совершаются обильные жертвоприношения, чтобы вернулся его голос, и горе Риму, а особенно сенату, если не вернется быстро.
– Тогда ему незачем будет ехать в Ахайю.
– Разве у нашего божественного императора только один этот талант! – смеясь, возразил Петроний. – Он может выступить на олимпийских играх как поэт со своими стихами о пожаре Трои, как возница, как музыкант, как атлет, ба, даже как танцор, и в любой роли он собрал бы все венки, предназначенные для победителей. А знаешь, почему эта обезьяна охрипла? Вчера ему захотелось сравняться в танце с нашим Парисом, он танцевал историю Леды, да вспотел и простудился. Весь был мокрый, липкий – ну точно вынутый из воды угорь. Он и маски менял одну за другой, и вертелся веретеном, руками махал, будто пьяный матрос, – противно было смотреть на это толстое брюхо и тонкие ноги. Парис две недели учил его, но вообрази себе Агенобарба в виде Леды или бога-лебедя! Ох и лебедь! Да что говорить! Но он хочет выступить с этой пантомимой публично – сперва в Анции, потом в Риме.
