– Чего о нем тревожиться? – сказал он, сжимая руками ноющие виски.
– Для меня Заречье важнее, чем весь Рим! – с жаром воскликнул Виниций.
– Так к нему ты, пожалуй, сможешь пробраться по Портовой дороге, а ближе к Авентину задохнешься от жара. Заречье?.. Не знаю… Вероятно, туда огонь еще не мог дойти, но не дошел ли в действительности, о том знают лишь боги. – Тут Юний запнулся, словно охваченный колебанием, затем продолжал: – Знаю, ты меня не предашь, и потому скажу тебе, что пожар этот – необычный. Спасать Большой цирк не разрешали. Я сам слышал. Когда запылали дома вокруг него, тысячи голосов кричали: «Смерть спасающим!» Какие-то люди бегают по городу и швыряют в дома горящие факелы. Вдобавок народ волнуется, люди кричат, что город подожгли по приказу. Ничего больше не скажу. Горе городу, горе нам всем и горе мне! Что там творится, для этого нет слов в языке человеческом. Люди гибнут в огне, давят один другого в толчее… Риму конец!
И он снова стал повторять: «Горе! Горе городу и нам!» – но Виниций уже был на коне и скакал дальше по Аппиевой дороге.
Теперь, однако, ему приходилось пробиваться в потоке людей и повозок, двигавшемся навстречу, из города. А город был перед Виницием весь как на ладони, объятый чудовищным пожаром. От бушующего огня и дыма шел нестерпимый зной, и вопли людей не могли заглушить шипения и рева пламени.
