Тигеллин, не ожидавший, что Петроний решится выбросить на стол такие кости, побледнел, смешался и утратил дар слова. Но то была последняя победа арбитра изящества над его соперником, ибо в эту же минуту Поппея сказала:
– Господин мой, как можешь ты позволять, чтобы такая мысль даже появилась у кого-то в голове, а тем более чтобы кто-то дерзнул высказать ее вслух перед тобою?
– Покарай наглеца! – завопил Вителлий.
Нерон опять приподнял выпяченные губы к носу и, устремив на Петрония свои стеклянистые близорукие глаза, сказал:
– Так-то ты платишь мне за мои дружеские чувства?
– Если я ошибаюсь, докажи мне это, – возразил Петроний. – Но знай, я говорю то, что мне велит моя любовь к тебе.
– Покарай наглеца! – повторил Вителлий.
– Да, да, сделай это! – послышалось еще несколько голосов.
В атрии поднялся шум, началось движение – все стали отодвигаться от Петрония. Отодвинулся даже Туллий Сенецион, постоянный его товарищ при дворе, и молодой Нерва, до сих пор выказывавший ему самую горячую дружбу. Еще минута, и Петроний остался один на левой половине атрия – с улыбкой на губах, расправляя ладонью складки тоги, он еще ждал, что скажет или сделает император.
А император сказал:
– Вы хотите, чтобы я его покарал, но это мой товарищ и друг, и, хотя он ранил мое сердце, пусть знает, что для друзей в этом сердце живет лишь… прощение.
«Я проиграл и погиб», – подумал Петроний.
Император поднялся с места, совещание было окончено.
Петроний отправился домой. А Нерон с Тигеллином перешли в атрий Поппеи, где их ждали люди, с которыми префект только что говорил.
Это были два раввина из Заречья, облаченные в длинные парадные одежды и с митрами на головах, их помощник – молодой писарь, а также Хилон. При виде императора священники побледнели от волнения и, приподняв сложенные ладони на уровень плеч, склонили к ним головы.
– Привет тебе, монарх монархов и царь царей, – молвил старший из двоих, – привет тебе, владыка земли, покровитель избранного народа и император, лев среди людей, чье величие подобно сиянию солнца, и кедру ливанскому, и источнику живительному, и пальме плодоносной, и бальзаму иерихонскому!..
– А богом вы меня не называете? – спросил император.
Священники еще пуще побледнели, и опять заговорил старший:
– Слова твои, повелитель, сладостны, как сок виноградной грозди и как зрелая смоква, ибо Иегова наполнил добротою сердце твое. Предшественник отца твоего, император Гай был жесток, и все же послы наши не именовали его богом, предпочитая смерть нарушению закона.
– И Калигула велел бросить их львам?
– Нет, государь. Император Калигула убоялся гнева Иеговы.
И оба подняли головы, словно имя всемогущего Иеговы придало им мужества. Уповая на его силу, они уже смелее смотрели в глаза Нерону.
– Вы обвиняете христиан в сожжении Рима? – спросил император.
– Мы, государь, обвиняем их лишь в том, что они враги закона, враги рода человеческого, враги Рима и твои и что они уже давно грозили городу и миру огнем. Остальное поведает тебе этот человек, чьи уста не осквернит ложь, ибо в жилах его матери текла кровь избранного народа.
– Кто ты? – спросил император у Хилона.
– Твой почитатель, о Осирис, и при этом бедный стоик.
– Терпеть не могу стоиков, – сказал Нерон, – ненавижу Тразею, ненавижу Музония и Корнута. Мне противны их речи, их презрение к искусству, их добровольная бедность и неопрятность.
– Государь, у твоего наставника Сенеки тысяча столов из туевого дерева. Стоит тебе пожелать, и у меня будет их дважды столько. Я стоик по необходимости. Укрась, о лучезарный, мой стоицизм венком из роз да поставь перед ним кувшин вина, и он будет петь стихи Анакреонта так усердно, что заглушит всех эпикурейцев.
Нерону пришелся по вкусу эпитет «лучезарный» – и он с усмешкою сказал:
– Ты мне нравишься!
– Этот человек стоит столько золота, сколько в нем веса! – воскликнул Тигеллин.
– Дополни, господин, мой вес своею щедростью, – возразил Хилон, – иначе ветер унесет мои лохмотья.
– Как бы он и вправду не перевесил Вителлия, – пошутил император.
– Увы, Среброрукий, мое остроумие отнюдь не свинцовое.
– Я вижу, что твой закон не запрещает тебе называть меня богом?
– О бессмертный! Мой закон воплощен в тебе, христиане же кощунственно оскорбляли этот закон, потому я их возненавидел.
– Что ты знаешь о христианах?
– Дозволишь ли мне заплакать, о божественный?
– Нет, – сказал Нерон, – это скучно.
– И ты трижды прав, ибо на глазах, увидевших тебя, слезы должны высохнуть раз навсегда. Государь, защити меня от моих врагов!
– Говори о христианах, – вмешалась Поппея с некоторым раздражением.
