Но император, которому наглая самоуверенность Тигеллина придала духу, рассмеялся и, указывая на старого грека, сказал:
– Глядите, какой вид у этого потомка Ахиллеса!
Вид у Хилона действительно был ужасный. Остатки волос на голове совершенно побелели, с лица не сходило выражение крайней тревоги и угнетенности. Временами он был как одурманенный или полупомешанный – то не отвечает на вопросы, то вдруг рассердится, начнет дерзить, – тогда августианы предпочитали его не задевать.
Подобное возбуждение овладело им и сейчас.
– Делайте со мною что хотите, а на игры я больше не пойду! – воскликнул он с задором отчаяния, прищелкнув пальцами.
Нерон поглядел на него, потом, обращаясь к Тигеллину, сказал:
– Последи, чтобы в садах этот стоик был возле меня. Хочу посмотреть, какое впечатление произведут на него наши факелы.
Хилону стало страшно от звучавшей в голосе императора угрозы.
– Государь, – взмолился он, – я ничего не разгляжу, я не вижу в темноте.
На что император со зловещим смехом ответил:
– Ночь будет светлая, как день.
Затем, обернувшись к прочим августианам, Нерон завел с ними беседу о состязаниях, которые намеревался устроить в заключение игр.
К Хилону подошел Петроний и, тронув его за плечо, сказал:
– Разве не говорил я тебе? Ты не выдержишь.
– Я хочу напиться, – отвечал грек и протянул руку к кратеру с вином, но донести вино до рта ему не пришлось – Вестин отнял у него сосуд, придвинулся поближе и с любопытством и испугом на лице спросил:
– А фурии тебя не преследуют?
Старик поглядел на него, открыв рот, будто не понимая вопроса, и часто заморгал.
– Преследуют тебя фурии? – повторил Вестин.
– Нет, – ответил Хилон, – но предо мною тьма.
– Как это тьма? Да смилуются над тобою боги! Как это тьма?
– Тьма ужасная, непроглядная, и в ней что-то движется, что-то идет на меня. А что – я не знаю и боюсь.
– Я всегда был уверен, что они колдуны. А не снится тебе что-нибудь особенное?
– Нет, потому что я не сплю. Я же не думал, что их так будут казнить.
– Тебе их жаль?
– Зачем вы проливаете столько крови? Ты слышал, что говорил тот, на кресте? Горе нам!
– Слышал, – тихо ответил Вестин. – Но они же поджигатели.
– Неправда!
– И враги рода человеческого.
– Неправда!
– И отравители вод.
– Неправда!
– И убийцы детей.
– Неправда!
– Как же так? – с удивлением спросил Вестин. – Ты же сам говорил это и предал их в руки Тигеллина!
– Потому и объяла меня тьма, и смерть идет ко мне! Иногда мне кажется, что я уже умер и вы тоже.
– Э, нет, это они умирают, а мы живы. Но скажи мне: что они видят, когда умирают?
– Христа…
– Это их бог? А он бог могущественный?
Хилон ответил вопросом:
– Какие факелы будут гореть в садах? Ты слышал, что сказал император?
– Да, слышал и знаю. Их называют «сарментиции» и «семиаксии». Надевают на них траурные туники, пропитанные смолою, привязывают к столбам и поджигают. Только бы их бог не наслал на город каких-нибудь бед! Семиаксии! О, это страшная казнь!
– По мне, лучше уж это, хоть крови не будет, – сказал Хилон. – Прикажи рабу поднести мне кратер ко рту. Выпить хочется, а я разливаю вино, рука дрожит от старости.
Остальные в это время также говорили о христианах. Старик Домиций Афр над ними насмехался.
– Их так много, – говорил он, – что они могли бы разжечь гражданскую войну. Вы же помните – были опасения, как бы они не вздумали защищаться. А они погибают как овцы.
– Пусть бы только попробовали! – сказал Тигеллин.
– Ошибаетесь! – заметил Петроний. – Они защищаются.
– Каким образом?
– Терпением.
– Новый способ!
– Без сомнения. Но можете ли вы утверждать, что они умирают как обычные преступники? О нет, они умирают так, как если бы преступниками были те, кто их осуждает на смерть, – то есть мы и весь римский народ.
– Какой вздор! – вскричал Тигеллин.
– Hic abdera![47] – ответил ему Петроний.
Окружающие, пораженные меткостью его наблюдения, удивленно переглядывались и повторяли:
– А ведь верно! В их смерти есть что-то необычное, удивительное.
– Говорю вам, они видят своего бога! – вскричал Вестин.
Тогда несколько августиан обратились к Хилону:
– Эй ты, старик, ты их хорошо знаешь, скажи нам, что они видят?
Грек, сплюнув вино себе на тунику, ответил:
– Воскресение!
И затрясся так, что сидевшие ближе к нему разразились громким хохотом.
Уже несколько ночей подряд Виниций проводил вне дома. Петроний предполагал, что у него, возможно, возник какой-то новый план и он пытается освободить Лигию из Эсквилинской тюрьмы, однако расспрашивать не хотел, чтобы не принести неудачу его замыслу. Этот утонченный скептик тоже стал до известной степени суеверным, – точнее, с того времени, как ему не удалось вызволить девушку из мамертинского подземелья, он утратил веру в свою звезду.
