Петроний диву давался, видя на лице Виниция все более спокойное выражение и какое-то странное сияние, которого прежде не замечал. Минутами у него даже возникала догадка, что Виницию удалось найти спасительный выход, и он огорчался, что молодой трибун не посвящает его в свои тайны.
– А у тебя, смотрю я, теперь совсем другой вид, – не выдержал он наконец и как-то сказал Виницию: – Так что не таись от меня, ведь я хочу и могу быть тебе полезен. Ты что-то придумал?
– Придумал, – отвечал Виниций, – но ты уже не можешь быть мне полезен. После ее смерти я признаюсь, что я христианин, и последую за нею.
– Значит, надежды у тебя нет?
– Почему же? Есть. Христос отдаст ее мне, и мы с нею уже никогда не разлучимся.
Петроний стал прохаживаться по атрию с выражением разочарования и досады.
– Для этого вовсе не нужен ваш Христос, – сказал он. – Такую же услугу может оказать тебе и наш Танатос[48].
– Нет, дорогой мой, – грустно улыбнувшись, возразил Виниций, – но ты этого не хочешь понять.
– Не хочу и не могу, – согласился Петроний. – Разумеется, теперь не время спорить, но помнишь, что ты говорил, когда нам не удалось вырвать ее из Туллианума? Тогда я потерял всякую надежду, ты же, когда мы пришли домой, сказал: «А я верю, что Христос может мне ее вернуть». Так пусть вернет. Если я брошу драгоценный кубок в море, ни один из наших богов не сумеет мне его вернуть, но раз и ваш бог не лучше, с чего бы мне почитать его больше, чем прежних?
– Так ведь он отдаст ее мне, – возразил Виниций.
– Знаешь ли ты, – сказал Петроний, пожав плечами, – что завтра собираются осветить сады императора христианами?
– Завтра? – переспросил Виниций.
И от близости страшного испытания сердце его все же дрогнуло. С ужасом и скорбью он подумал, что, возможно, это будет последняя ночь, которую он сможет провести с Лигией. Наскоро простясь с Петронием, он поспешил к смотрителю Ям за своей тессерой.
Но тут его ждало разочарование: смотритель отказался дать ему тессеру.
– Извини, господин, – сказал он. – Я сделал для тебя все, что мог, но жизнью рисковать не хочу. Нынешней ночью христиан должны отправить в сады императора. В тюрьме будет полным-полно солдат и чиновников. Если тебя узнают, пропал и я, и дети мои.
Виниций понял, что настаивать бесполезно. У него, однако, мелькнула надежда, что солдаты, уже не раз видевшие его, пропустят его без тессеры. С наступлением сумерек, одевшись, как обычно, в груботканую тунику и повязав голову тряпицей, он отправился к тюремным воротам.
Но в этот день тессеры проверяли еще тщательнее, чем всегда, а главное, сотник Сцевин, суровый воин, душою и телом преданный императору, узнал Виниция.
И все же в этой одетой железом груди, видимо, теплились искорки жалости к человеческому горю – вместо того чтобы ударить копьем о щит и поднять тревогу, сотник отвел Виниция в сторону и сказал:
– Возвращайся домой, господин. Я тебя узнал, но буду молчать, я не хочу тебя губить. Впустить тебя не могу, но ты иди домой, и да пошлют тебе боги исцеление.
– Не можешь впустить, – сказал Виниций, – так позволь хоть остаться здесь и посмотреть на тех, кого будут выводить.
– Это в данном мне приказе не запрещено, – отвечал Сцевин.
Виниций стал у ворот, ожидая, когда начнут выводить обреченных на смерть. Наконец около полуночи ворота открылись настежь и показалась колонна узников – мужчины, женщины и дети, сопровождаемые вооруженными преторианцами. Ночь была светлая, стояло полнолуние, и можно было различить не только фигуры, но даже лица несчастных. Они шли попарно длинной, угрюмой вереницей в тишине, нарушаемой лишь бряцанием оружия в руках солдат. И столько было их, что казалось, все подвалы опустеют.
В конце шествия Виниций отчетливо разглядел лекаря Главка, однако ни Лигии, ни Урса в колонне обреченных не было.
