С наступлением сумерек здание амфитеатра заполнилось народом. Явились и все августианы во главе с Тигеллином – не столько ради спектакля, сколько ради того, чтобы после недавнего происшествия выказать императору свою преданность, да кстати посудачить о Хилоне, о котором говорил весь Рим.
Люди сообщали друг другу на ухо, что император, возвратясь из садов, был в бешенстве и не мог уснуть, что его терзали страхи и ужасные видения, – из-за этого он, мол, назавтра же объявил, что вскоре отправится в Ахайю. Другие решительно возражали, уверяя, что теперь-то он будет еще более беспощаден к христианам. Не было недостатка и в трусах, предрекавших, что обвинение, брошенное Хилоном императору в лицо при всем народе, может иметь самые тяжелые последствия. Нашлись все же и такие, что из человечности просили Тигеллина прекратить гонения.
– Смотрите, куда вы идете, – говорил Барея Соран. – Вы хотели успокоить народную жажду мести и внушить уверенность, что кара постигла виновных, а получилось все наоборот.
– Верно! – подхватил Антистий Ветер. – Теперь люди шепчутся, что христиане не виноваты. Если разрешите сострить, то, ей-ей, Хилон был прав, сказав, что ваши мозги не заполнили бы и желудевой скорлупки.
Тигеллин, обратясь к говорившим, сказал:
– Кстати, люди шепчутся также о том, что твоя, Барея Соран, дочка Сервилия и твоя, Антистий, жена скрыли своих рабов-христиан от справедливого императорского суда.
– Это неправда! – с беспокойством воскликнул Барея.
– Мою жену хотят погубить ваши разведенные жены, они завидуют ее добродетели! – с не меньшею тревогой возразил Антистий Ветер.
Но другие толковали о Хилоне.
– Что с ним стряслось? – говорил Эприй Марцелл. – То сам предавал их в руки Тигеллина, стал из нищего богачом, мог спокойно дожить свои дни, иметь почетные похороны и красивое надгробие, так нет же! Предпочел, видите ли, все потерять и себя погубить. И впрямь, он, наверно, рехнулся.
– Не рехнулся, а стал христианином, – сказал Тигеллин.
– Да нет, это невозможно! – заметил Вителлий.
– А я-то разве не говорил? – вмешался Вестин. – Можете убивать христиан, но, послушайтесь меня, не воюйте с их божеством. Здесь шутки плохи! Глядите, что творится! Я-то Рима не жег, но, если бы император мне дозволил, я совершил бы гекатомбу их божеству. И всем бы надо сделать то же самое, потому что, повторяю, с ним шутки плохи! Запомните, что это вам говорил я.
– А я говорил другое, – сказал Петроний. – Тигеллин смеялся, когда я уверял, что они защищаются, а теперь я скажу больше: они побеждают!
– Как так? Почему? – спросили несколько голосов.
– Клянусь Поллуксом! Ведь если вот такой Хилон не устоял перед ними, так кто же устоит? Если вы полагаете, что после каждого зрелища не прибавляется христиан, тогда вам с вашим знанием Рима лучше стать лудильщиками или пойти в брадобреи – это поможет вам лучше узнать, что думает народ и что делается в городе.
– Он говорит чистую правду, клянусь священным пеплумом Дианы! – воскликнул Вестин.
– К чему ты клонишь? – с сомнением спросил Петрония Барея.
– И закончу я тем, с чего вы начали: довольно уже крови!
Тигеллин с издевкой взглянул на него:
– Э, нет! Еще немножко!
– Если твоей головы тебе недостаточно, тебе может ее заменить набалдашник моего хлыста, – ответил Петроний.
Беседу прервало появление императора, который занял свое место, – при нем был Пифагор. Сразу же началось представление, но придворные мало обращали внимания на сцену, у всех на уме был Хилон. Народ, привыкший к виду мук и крови, тоже скучал, шикал, отпускал нелестные для придворных словечки и требовал поскорее давать сцену с медведем, который один лишь интересовал публику. Если бы не надежда увидеть казнь старика и получить подарки, сама пьеса не могла бы удержать толпу в театре.
