Тут Сцевин переменил тему и вдруг стал расхваливать Пизона. Превозносил весь его род, его привязанность к жене и, наконец, его ум, спокойствие, редкий дар привлекать людей.
– Император бездетен, – сказал он, – и все прочат ему в преемники Пизона. Не сомневаюсь, что каждый римлянин с великой охотой помог бы ему прийти к власти. Его любит Фений Руф, ему беззаветно предан род Аннеев. Плавтий Латеран и Туллий Сенецион ради него готовы в огонь и в воду. Также и Натал, и Субрий Флав, и Сульпиций Аспер, и Афраний Квинциан, и даже Вестин.
– От этого последнего Пизону будет мало проку, – возразил Петроний. – Вестин собственной тени боится.
– Вестин боится снов и духов, – сказал Сцевин, – но человек он дельный, и его по праву собираются избрать консулом. А если в душе он против гонений на христиан, ты его не должен за это осуждать – ведь и ты хотел бы, чтобы эти чудовищные казни прекратились.
– Не я, а Виниций, – ответил Петроний. – Только ради Виниция мне хотелось бы спасти одну девушку, но я не могу этого сделать, потому что лишился благосклонности императора.
– Неужели? Разве ты не заметил, что император снова приближает тебя, заговаривает с тобою? И я объясню тебе причину. Ведь он снова собирается в Ахайю, чтобы там петь на греческом языке песни собственного сочинения. Он рвется в это путешествие, но вместе с тем дрожит при мысли о насмешливом нраве греков. Как он полагает, его там ждет либо величайший триумф, либо величайший провал. Он нуждается в дельных советах, и он знает, что лучше тебя никто ему не посоветует. Вот почему ты опять в милости.
– Меня мог бы заменить Лукан.
– Меднобородый его ненавидит и в душе осудил на смерть. Ищет только предлога, ведь он всегда ищет предлогов. Лукан понимает, что надо спешить.
– Клянусь Кастором! – сказал Петроний. – Возможно, это так. Но я мог бы испробовать и другое средство мгновенно войти снова в милость.
– Какое?
– Да повторить Меднобородому все, что ты говорил сейчас.
– Я ничего не говорил! – с тревогой воскликнул Сцевин.
Петроний положил ему руку на плечо:
– Ты назвал императора безумным, сулил ему в преемники Пизона и сказал: «Лукан понимает, что надо спешить». С чем это вы хотите спешить, carissime?
Сцевин побледнел. С минуту они смотрели друг другу в глаза.
– Ты не повторишь этого!
– Клянусь бедрами Киприды! Ты и впрямь хорошо меня знаешь! Да, я не повторю. Я ничего не слышал, но также не хочу ничего слышать более. Ты понял? Жизнь слишком коротка, чтобы стоило что-то предпринимать. Прошу тебя только посетить сегодня Тигеллина и побеседовать с ним так же долго, как со мною, о чем захочешь.
– Зачем это?
– А затем, чтобы, если Тигеллин когда-нибудь скажет мне: «Сцевин был у тебя» – я мог бы ему ответить: «В тот же день он был и у тебя».
Слушая его, Сцевин переломил тросточку из слоновой кости, которую держал в руке.
– Пусть злосчастье падет на этот хлыст. Нынче же буду у Тигеллина, а потом на пиру у Нервы. Ведь ты тоже придешь? В любом случае, до встречи послезавтра в амфитеатре, там будут выступать уже остатки христиан! До встречи!
– Послезавтра, – повторил Петроний, оставшись один. – Стало быть, времени терять нельзя. Я действительно понадоблюсь Агенобарбу в Ахайе, так что он, возможно, уважит мою просьбу.
И он решил испробовать последнее средство.
На пиру у Нервы император пожелал, чтобы Петроний возлежал за его столом, ибо намеревался поговорить с ним об Ахайе и о других городах, где он мог бы выступить с надеждой на наибольший успех. Особенно опасался он мнения афинян. Прочие августианы прислушивались к их беседе, чтобы, подобрав крохи метких фраз Петрония, выдавать их потом за свои.
– Мне кажется, что я до сих пор еще не жил, – сказал Нерон, – и только в Греции появлюсь на свет.
– Да, там ты родишься для новой славы и бессмертия, – ответствовал Петроний.
– Надеюсь, что так будет и что Аполлон не возревнует ко мне. Если я возвращусь с триумфом, совершу ему гекатомбу, какой доныне не получал ни один бог.
Сцевин процитировал строки Горация:
– Корабль уже стоит в Неаполисе, – сказал император. – Я хотел бы выехать завтра.
Тогда Петроний, встав с ложа и глядя прямо в глаза императору, сказал:
– Дозволь мне, о божественный, сперва устроить свадебный пир, на который я прежде всего хочу пригласить тебя.
– Свадебный пир? Какой? – спросил Нерон.
– Свадьбу Виниция с дочерью царя лигийцев и твоей заложницей. Она, правда, теперь в тюрьме; но, во-первых, как заложница она не может быть заточена в темницу, а во-вторых, ты сам соизволил разрешить Виницию жениться на ней, а твои приговоры, подобно приговорам Зевса, непреложны – посему прикажи выпустить ее из тюрьмы, и я ее вручу жениху.
Хладнокровие и спокойная уверенность, с какою говорил Петроний, смутили Нерона – он всегда несколько терялся, когда с ним говорили в такой манере.
– Да, знаю, – сказал император, опуская глаза. – Я вспоминал о ней и о том великане, который задушил Кротона.
