Услыхав эти слова, силач склонился и поцеловал Хилону руку.
– Как твое имя, брат? – спросил грек.
– При святом крещении, отче, мне дали имя Урбан.
– Урбан, брат мой, есть ли у тебя время, чтобы нам побеседовать не торопясь?
– Работа у нас начинается в полночь, а покамест нам только готовят ужин.
– Значит, времени достаточно, пойдем к реке, и там ты выслушаешь меня.
Они спустились к реке и присели на каменном парапете – кругом стояла тишина, которую нарушал лишь отдаленный стук жерновов да тихий плеск воды внизу. Хилон внимательно изучал лицо работника – хотя взгляд силача был угрюм и печален, как обычно у живших в Риме варваров, Хилону показалось, что выражение его лица говорит о добродушии и прямоте нрава.
«Да, конечно, – сказал он про себя, – это человек добрый и глупый, он убьет Главка бесплатно».
– Урбан, ты любишь Христа? – спросил Хилон.
– Люблю всей душой, всем сердцем, – отвечал работник.
– А братьев своих? А сестер, которые научили тебя истине и вере в Христа?
– Их я тоже люблю, отче.
– Тогда да пребудет с тобою мир.
– И с тобою, отче.
Опять наступила тишина – лишь вдалеке громыхали жернова, а внизу журчала вода.
Глядя на яркий диск луны, Хилон начал протяжно, приглушенным голосом говорить о смерти Христа. Говорил он как бы и не Урбану, а будто себе самому припоминал обстоятельства этой смерти или же поверял ее тайну спящему городу. В рассказе его было что-то волнующее и торжественное. Работник плакал, а когда Хилон, стеная, начал сетовать на то, что в минуту смерти Спасителя не было никого, кто бы его защитил, пусть не от распятия, так хотя бы от издевательств солдат и иудеев, варвар сжал огромные свои кулаки, обуреваемый горем и сдерживая ярость. Сама смерть лишь умиляла его, но мысль о черни, глумящейся над пригвожденным к кресту агнцем, возмущала его простую душу и вызывала дикую жажду мести.
– Урбан, а знаешь ли ты, кто был Иуда? – внезапно спросил Хилон.
– Знаю, знаю! Но он же удавился! – воскликнул работник.
И в голосе его слышалось сожаление, что предатель уже сам покарал себя и не сможет попасть в его руки.
А Хилон продолжал:
– Ну а если бы он не удавился и если бы кто-нибудь из христиан повстречал его на суше или на море, не должен ли этот человек отомстить за муки, кровь и гибель Спасителя?
– Всякий бы отомстил, отче!
– Мир тебе, верный раб агнца! Да, свои обиды надлежит прощать, но кто вправе прощать оскорбление Бога? Увы, как змея порождает змею, злоба злобу и измена измену, так из яда Иудина родился другой предатель, и как тот выдал иудеям и римским солдатам Спасителя, так и этот, живущий среди нас, хочет выдать волкам его овечек, и, если никто не помешает предательству, не раздавит заблаговременно голову змеи, всех нас ждет погибель, а вместе с нами погибнет и слава агнца.
Работник глядел на него в сильной тревоге, словно не совсем понимая то, что слышит. А грек, накинув на голову угол плаща, запричитал глухим, будто из-под земли исходившим голосом:
– Горе вам, слуги Бога истинного, горе вам, христиане и христианки!
И снова наступило молчание, в котором слышались только стук жерновов, заунывное пение работников да шум реки.
– Отче, – спросил наконец работник, – а кто этот предатель?
Хилон опустил голову. Кто предатель? Сын Иуды, порождение яда Иудина, он прикидывается христианином, ходит в молитвенные дома лишь для того, чтобы обвинить братьев пред лицом императора – они, дескать, не желают признавать императора богом, отравляют фонтаны, убивают детей и хотят уничтожить этот город, чтобы камня на камне не осталось. Через несколько дней будет отдан приказ преторианцам схватить стариков, женщин и детей и казнить их, как недавно предали смерти рабов Педания Секунда. И все это будет делом рук того, второго Иуды. Но если первого никто не покарал, никто ему не отомстил, никто не защитил Христа в час его мучений, так кто же покарает этого, кто раздавит змею прежде, чем его выслушает император, кто его уничтожит, кто защитит от погибели братьев и веру Христову?
Тут Урбан, сидевший на каменном парапете, вскочил на ноги и сказал:
– Я это сделаю, отче.
Хилон тоже поднялся. С минуту он смотрел на озаренное лунным светом лицо работника, потом протянул руку вперед и медленно положил ее на его голову.
– Ступай к христианам, – торжественно произнес грек, – иди в молитвенные дома и спрашивай братьев про лекаря Главка, а когда тебе его укажут, тогда, во имя Христово, убей его!
– Про Главка?.. – повторил работник, как бы стараясь закрепить это имя в памяти.
– Ты его знаешь?
– Нет, не знаю. Христиан в Риме тысячи, и не все друг друга знают. Но завтра к ночи соберутся в Остриане братья и сестры, все до единого, потому что прибыл в Рим великий апостол Христов и будет там поучать, – там братья укажут мне Главка.
– В Остриане? – спросил Хилон. – Это, кажется, за городскими воротами? Братья и сестры? Ночью? За воротами, в Остриане?
– Да, отче. Там наше кладбище, между Соляной дорогой и Номентанской. А ты разве не знал, что там будет поучать великий апостол?
