– Дай тебе бог добрый день, господин, и доброе здоровье, только я не раб, я свободный человек.
Виницию, желавшему расспросить Урса про родной край Лигии, было приятно это слышать – беседа со свободным человеком, пусть простолюдином, не так умаляла его достоинство римлянина и патриция, как беседа с рабом, которого ни закон, ни обычай не признавали человеком.
– Так ты не из рабов Авла? – спросил Виниций.
– Нет, господин. Я служу Каллине, как служил ее матери, но по доброй воле.
Тут он опять нагнул голову к огню, чтобы подуть на угли, на которые набросал щепок, потом распрямился и сказал:
– У нас нет рабов.
– Где Лигия? – спросил Виниций, не слушая его.
– Только что ушла, а мне надо сготовить для тебя завтрак, господин. Она сидела возле тебя всю ночь.
– Почему же ты ее не сменил?
– Так она захотела, а мое дело – слушаться. – Тут глаза его помрачнели, и, помолчав, он прибавил: – Кабы я ее не слушался, не быть бы тебе, господин, живым.
– Ты что же, сожалеешь, что меня не убил?
– Нет, господин. Христос не велел убивать.
– А Атацин? А Кротон?
– Иначе я не мог, – пробормотал Урс.
И словно бы с огорчением посмотрел на свои руки, – видать, остались они языческими, хотя душа приняла крещение.
Затем он поставил на треножник глиняный горшок и, присев перед очагом на корточки, задумчиво уставился на огонь.
– Это твоя вина, господин, – сказал он наконец. – Зачем ты хотел насильно ее забрать, ее, царскую дочь?
В первое мгновение гордость Виниция возмутилась – этот невежа и варвар посмел не только первый заговорить с ним, но еще и упрекал. К необычным, невероятным событиям, что произошли с ним со вчерашнего вечера, прибавилось еще одно. Однако теперь Виниций от болезни был слаб, позвать на подмогу своих рабов не мог, и он подавил гнев, тем более что ему хотелось выведать подробности о жизни Лигии, и это желание победило.
Итак, успокоясь, он начал расспрашивать про войну лигийцев против Ванния и свевов. Урс отвечал охотно, но мало мог прибавить к тому, что Виницию в свое время рассказывал Авл Плавтий. В битве Урс не участвовал, он сопровождал заложниц, направлявшихся в лагерь Ателия Гистра. Он только знал, что лигийцы побили свевов и язигов, но их вождь и царь был убит стрелою язига. Сразу после этого они получили известие, что семноны подожгли леса на их границе, и поспешили вернуться, чтобы отомстить за ущерб, а заложницы остались у Ателия, который сперва распорядился оказывать им царский почет. Потом мать Лигии умерла. Римский вождь не знал, что делать с девочкой. Урс хотел вернуться с нею на родину, но дорога была опасная – и звери могли напасть, и дикие племена, – так что, когда пришла весть о том, будто у Помпония находится посольство лигийцев, предлагающих помощь против маркоманов, Гистр отправил их двоих к Помпонию. Но, добравшись туда, они узнали, что никаких послов у Помпония не было, да так и остались в лагере, а уж оттуда Помпоний привез их в Рим и после триумфа отдал царское дитя Помпонии Грецине.
Хотя в этом рассказе для Виниция были новы лишь мелкие подробности, слушал он с удовольствием – его безмерному фамильному тщеславию было лестно, что есть свидетель, подтверждающий царское происхождение Лигии. Как царская дочь, она могла бы занять при императорском дворе положение, равное девушкам из самых знатных семейств, – тем более что народ, которым правил ее отец, никогда не воевал с Римом, и, хотя лигийцы были варварами, они могли представлять для Рима угрозу, ибо, по свидетельству самого Ателия Гистра, располагали «несметным числом» воинов.
Урс полностью подтвердил это свидетельство. На вопрос Виниция о лигийцах он ответил так:
– Живем мы в лесах, но земли у нас столько, что никто не знает, где конец нашей пуще, и народу в ней сила. Есть в пуще и деревянные города, богатые города – что семноны, маркоманы, вандалы да квады повсюду награбят, то мы у них отбираем. А они к нам соваться не смеют, только как ветер от них подует, поджигают наши леса. Но мы не боимся ни их, ни римского императора.
– Боги даровали римлянам господство над всей землей, – строго произнес Виниций.
– Боги – это злые духи, – простодушно возразил Урс, – и где нет римлян, там нет и господства. – Он поправил огонь и продолжал, как бы говоря с самим собою: – Когда император взял Каллину во дворец и я подумал, что там могут ее обидеть, хотел я пойти в те далекие леса, привести лигийцев на помощь царевне. И лигийцы двинулись бы к Дунаю, они народ добрый, хоть и язычники. Вот, кстати, и принес бы я им «благую весть». Но я и так решил, что, как вернется Каллина к Помпонии, поклонюсь я ей да попрошу дозволения идти к ним, потому как Христос родился далеко, и они даже не слышали о нем. Он, конечно, лучше меня знал, где ему родиться, но вот кабы он у нас, в пуще, на свет появился, уж мы-то его не замучили бы, мы бы младенца растили, лелеяли, чтоб ему всегда было вдоволь и дичи, и грибов, и шкур бобровых, и янтаря. А уж что у свевов или у маркоманов награбили бы, все бы ему отдали, чтоб жил младенец в достатке и в холе.
