«В 12 часов похороны двинулись от церкви к Головинскому проспекту. По пути присоединились многие другие. Накопилось несколько сот человек, — передает ближайший в этот день помощник Камо Асатур Кахоян, более известный в кругу большевиков под псевдонимом Банвор Хечо Борчалинский. — Около театра полицейские и казаки также «склонили головы» перед гробом. Родственники усопшего зарыдали пуще прежнего. Вдруг взвился красный флаг и раздались возгласы: «Долой царское правительство!», «Да здравствует свобода!»
Полицейские, казаки, дворники накинулись на процессию. Началась жестокая свалка. Послышались проклятья и ругательства. Гроб оказался на земле…
Покуда «чины» были заняты на Головинском и полицейские врукопашную схватывались с рабочими, Камо на фаэтоне примчался на Солдатский базар, где всегда полно людей. Развернул благополучно увезенный
Против обычного Камо похвалы не принимает, сердится. «Какой успех? Так, немного попробовали… Знаешь, скоро Первое мая?!»
Заранее в Тифлисе большего не скажешь. Подробности уже после событий. Настолько значительных, что немедленно по прибытии в Лондон пакета из Тифлиса редактор «Искры» Ленин выправляет, сдает в набор отчет весьма осведомленного очевидца.
«…Для нашего полицеймейстера Ковалева подавление движения было делом «чести» и карьеры: не раз уж ему доставалось за неумелые и несвоевременные действия. К майской демонстрации он стал готовиться с 23 февраля (после февральской демонстрации): каждое воскресенье все было наготове, скверы л сады целый день заперты — «по случаю неспокойного состояния», как ответил один городовой любопытному обывателю.
…Администрация, уверенная, что местом сборища назначена Эриванская площадь и Солдатский базар, оберегала площадь, не пропуская туда никого и оттесняя собирающийся народ в обратную сторону, как бы помогая успеху демонстрации.
Рабочие в одиночку и группами стекались к Головинскому проспекту. Чудесный весенний день, оживленные лица рабочих с цветами в руках — все это придавало проспекту небывалый вид. Чувствовалось уже какое-то нетерпение, у каждого в глазах так и читалось: «Когда же начнется?» Надо заметить, что администрация, хотя и уверенная в своем успехе, все же не поскупилась как можно лучше обеспечить его: на всем протяжении проспекта, во всех больших дворах спрятаны казаки, полиция, войско и дворники. Как полагается, всех «чинов» было гораздо больше демонстрантов.
Около 11,5 часов толпа заволновалась, часть отделилась и выбежала на середину улицы; с криком «ура!» со всех сторон стекались рабочие, бросая красные билетики с напечатанным четверостишием Пушкина: «Самовластительный злодей…» В ту же минуту красное шелковое знамя, обшитое золотом, красиво развеваясь, высоко поднялось среди улицы. Толпа в 400–500 человек, тесно окружая знаменосца, с восторженными криками двинулась по направлению к Казенному театру… Во всех действиях рабочих замечалась удивительная сдержанность и организованность, чему, главным образом, нужно приписать удачу демонстрации. Масса гуляющих с любопытством следила за этой картиной, которая оставила глубокое впечатление.
…Шествие демонстрантов уже спустилось к Саперной улице, когда подоспели казаки и войско, прилетел разъяренный неудачник Ковалев со своей свитой: ему только оставалось вымещать бессильную злобу… Дико было смотреть на человека, у которого на левой стороне мундира университетский значок, а в правой руке казацкая нагайка, которой он очень умело расправлялся. Выхваченных из толпы били до потери сознания и отправляли в участок… Избитые хотят начать судебное преследование. Многие тифлисцы вызвались быть свидетелями; в числе последних указывают на нескольких офицеров… Могу подтвердить, что один офицер заступился за манифестанта, за что и был арестован».
Корреспонденту «Искры» никак нельзя приоткрыть, кто в тайне все готовил. Хоть как-то намекнуть, что есть в Тифлисе неугомонный такой человек — Камо. Из крепкой плоти, с душой большого ребенка. Он поднял руку, выпустил в высокое небо три красных шара. Сигнал начинать рабочее шествие…
Все за время небольшое — с весны до осени 1903 года…
За несколько минут до прибытия в Батум пассажирского поезда № 5 жандармский унтер-офицер Илларион Евтушенко заступает на дежурство. Для удобства наблюдения он помещается на краю платформы, близ станционной лавки.
Ввиду неблагоприятной погоды — вторая половина ноября, сезон затяжных дождей — приезжих не так много. Совсем незатруднительно каждого пронизать оценивающим полицейским взглядом. Кому почтительно откозырять, на кого для порядка прикрикнуть. Категорически неодобренных — тех на допрос…
В поле зрения унтера молодой человек. Служака прикидывает: «Одет как господин. Пальто в клетку. Котелок. Перчатки… Оные отсутствуют… В каждой руке багаж. Барин не станет!.. Спросить паспорт или погодить? Шагает как порядочный, по сторонам не зыркает. Как насчет фаэтона распорядится? Не берет!»
— Извольте паспорт! — рослый унтер преграждает Дорогу.
